Часть 1

      Воздух в переулке за театром всё ещё звенел от недавнего гула толпы и рева сирен. Пахло гарью от дымовых шашек, пылью и холодным потом. Пять теней, прижавшихся к мокрой от дождя кирпичной стене, дышали как загнанные звери. Только что закончившееся шоу было оглушительным успехом и оглушительным провалом одновременно: они разоблачили коррумпированного сенатора прямо на сцене, но система его охраны сработала быстрее, чем предполагал даже Шрайк. Вместо тихих арестов началась охота. — Идиоты! — шипела Хенли, вжимаясь в стену, когда вдалеке промелькнули проблесковые маячки. — Я же говорила! Говорила, что нужно больше времени на отход! Это был не план, а самоубийство! — Спасибо, капитан Очевидность, — сквозь зубы процедил Мерритт, но без привычной иронии. Его лицо в отсветах неоновой вывески было бледным и сосредоточенным. Он лихорадочно соображал, прокручивая карту города в голове. — Сюда не выйдем. Они уже перекрыли Бродвей. Надо через крыши. Старый путь.       Джек, державший сумку с остатками реквизита, кивал как заводной, его глаза были огромными от адреналина. — Крыши. Да, крыши. Только бы не упасть… — он заглотил ком в горле.       Дэнни стоял чуть впереди, его профиль был напряжённым и резким. Он не смотрел на остальных. Он смотрел в конец переулка, где мерцал выход на следующую улицу, просчитывая секунды, углы, вероятность. — Мерритт прав, — отчеканил он. — Через пожарную лестницу на том здании. Потом три крыши на запад. Там будет служебный выход на Дайер-стрит. Машина ждёт в полутора кварталах.       Он говорил с той леденящей, безэмоциональной уверенностью, которая сводила с ума. Как будто они просто репетировали, а не бежали от половины полицейского управления Нью-Йорка. — «Три крыши», — передразнила его Алекс. Её голос, хриплый от криков и бега, прозвучал тихо, но в нём зазвенела сталь. — А я, между прочим, в платье и на каблуках, Атлас. Или ты в своём «гениальном» плане забыл такие мелочи, как физические возможности твоей команды?       Дэнни обернулся. Его взгляд скользнул по её фигуре — по короткому чёрному платью, по тонким босоножкам на шпильке, которые впивались в грязный асфальт. В его глазах не было понимания. Была лишь холодная оценка препятствия. — Сними их, — сказал он просто. — Или сломаешь шею. Выбор за тобой. Это было последней каплей. Та ночь в безопасном доме, шахматы, то хрупкое перемирие — всё рассыпалось в прах перед лицом его тотального, слепого к реальности стремления вперёд. Её терпение, истерзанное неделями подготовки, часами адреналина и этими бесконечными пятью минутами паники, лопнуло с тихим, свистящим звуком. — Ты серьёзно? — её шёпот был страшнее крика. — Ты, чёртов… ты… — Она не могла подобрать слов. Она сделала шаг к нему, забыв про осторожность. — Твой план едва не угробил нас на сцене! Ты проигнорировал тайминг Хенли! Ты вывел Джека позже, и его чуть не скрутили! А теперь ты командуешь мне разуваться, чтобы бегать по мокрым крышам, как твоя личная обезьянка-акробат?!       Джек вздрогнул. — Эй, со мной всё в порядке, я… — начал он. — Заткнись, Джек! — гаркнула на него Алекс, не отводя взгляда от Дэнни. Вся её ярость, весь страх вырывались наружу, и мишенью был он. Только он. — Он едва не угробил тебя! И ему всё равно! Ему важно только то, что план сработал! Что он, великий Дэниел Атлас, снова всех переиграл! А то, что мы все на волоске — так это просто издержки производства! Дэнни стоял, как изваяние. Его лицо было каменным. Только маленькая пульсирующая жилка на виске выдавала, что её слова долетели. — Мы выполняем миссию, — произнёс он ледяным тоном. — Иногда это требует жертв и дискомфорта. Если не можешь с этим справиться, может, тебе не место в… — О, БОЖЕ! — Алекс закатила глаза с такой силой, что ей стало больно. — «Не место в команде»! Классика! Знаешь что, Атлас? Может, тебе не место в роли лидера, если единственный способ вести людей — это бросать их под колёса собственного поезда! — Ребята… — попытался встрять Джек, его голос дрожал. — Полиция… они могут… — И ты! — Алекс резко повернулась к нему, и Джек отшатнулся, словно от удара. — Ты всегда за него! «Дэнни прав, Дэнни молодец»! Он только что использовал тебя как живую мишень для отвлечения внимания, а ты готов и дальше лизать ему ботинки? У тебя вообще есть собственное мнение, или оно съежилось и выцвело от его вечного сияния?! Джек побледнел. Его доброе, открытое лицо исказилось от боли и шока. Он смотрел на неё, и в его глазах было столько неподдельного страдания, что Алекс на мгновение почувствовала укол стыда. Но было поздно. Ярость была сильнее. — Алекс, это слишком, — тихо, но твёрдо сказала Хенли. Она подошла и встала между ними и Джеком. — Мы все на нервах. Не надо срываться на своих. — «Своих»? — фыркнула Алекс. — Какие «свои»? Он, — она ткнула пальцем в сторону Дэнни, — видит в нас пешки! А он, — кивок на Джека, — рад быть пешкой! Я не хочу быть пешкой! Я хочу быть человеком, который имеет право не разбиваться насмерть из-за чьего-то больного эго! Мерритт наблюдал за этой сценой, прислонившись к стене. Он не улыбался. Его взгляд был тяжёлым, аналитическим. — Интересно, — произнёс он наконец, и его голос разрезал перепалку, как лезвие. — Ты кричишь на него за то, что он рискует нами. Но на сцене, когда нужно было подменить ключевую карту у охранника сенатора, ты рисковала не меньше. Ты вошла в зону его прямой видимости куда больше и дольше, чем было безопасно. Почему? Потому что иначе трюк бы не сработал. Ты пошла на риск ради успеха плана. В чём разница? Алекс замерла. Она смотрела на Мерритта, и её разум, воспалённый адреналином, с трудом обрабатывал его слова. Разница? Разница была в… — Разница в том, что я ЗНАЛА, на что иду! — выкрикнула она. — Я просчитала этот риск! А он… он просто движется вперёд, не оглядываясь, кто за ним поспевает и не споткнётся ли! — Так в этом и есть его работа, — спокойно парировал Мерритт. — Двигаться вперёд. А наша — поспевать и не спотыкаться. Команда, Алекс. Не клуб взаимных восхищений. Механизм. Иногда винтики скрипят. — Я не винтик, — прошептала она, и в её голосе внезапно появилась усталость. Вся злость уходила, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях. — Я устала быть винтиком. Дэнни всё это время молчал. Он смотрел на неё. Не сквозь неё, как раньше, а на неё. Видел, как дрожат её руки, сжатые в кулаки. Видел тень под глазами, не смытый до конца грим. Видел, как её босые ноги (она всё-таки сбросила каблуки, не помня когда) покраснели от холода и грязи. — Машина в двух кварталах, — сказал он, и его голос потерял ледяную твёрдость. В нём появилась какая-то новая, грубая материя. — Через крыши — самый быстрый путь. Но есть другой. Через подвалы и старые тоннели метро. Дольше. Грязнее. Но… безопаснее для ног. Он сделал паузу, глядя прямо на неё. — Твой выбор? В переулке повисла тишина. Даже отдалённые сирены казались приглушёнными. Все смотрели на них: Хенли — с облегчением, Джек — со тревогой на глазах, Мерритт — с глубочайшим интересом. Алекс смотрела на Дэнни. Он только что признал её право выбора. Он, Дэниел Атлас, который всегда, ВСЕГДА знает, как лучше. Это было не извинение. Это было что-то большее. — Тоннели, — выдохнула она, чувствуя, как последние остатки злости покидают её, сменяясь леденящей дрожью истощения. Дэнни кивнул. Коротко, без слов. — Хенли, ты знаешь вход? Тот, что возле старой пекарни? — Знаю, — кивнула та, уже поворачиваясь. — За мной. Быстро. Она рванула вглубь переулка. Мерритт последовал за ней, бросив на Дэнни и Алекс последний оценивающий взгляд. Джек, всё ещё потрясённый, пошёл следом, неуклюже спотыкаясь. Алекс сделала шаг, и острый камень впился ей в стопу. Она ахнула, потеряв равновесие. И сильная рука схватила её за локоть, удерживая от падения. Дэнни. Он держал её, его пальцы были твёрдыми и тёплыми сквозь тонкую ткань рукава. Он не смотрел на неё. Смотрел в темноту, куда ушли остальные. — Держись, — коротко бросил он. — Почти пришли. И, не отпуская её руку, повёл за собой в темноту, к чёрной дыре служебного люка, который уже открывала Хенли. Его прикосновение не было нежным. Оно было… прочным. Как якорь. В бушующем море её паники и его холодного расчёта, это было единственной точкой опоры. Она не отняла руку. Просто позволила ему вести, шагая по холодной, отвратительной грязи, чувствуя, как его пальцы слегка сжимают её локоть с каждым её неуверенным шагом. Ни слова извинений. Никаких оправданий. Только его рука, твёрдо ведущая её через подземную преисподнюю к обещанному спасению. И в этой молчаливой поддержке, в этом уступленном выборе пути, было больше понимания, чем во всех их прошлых разговорах, вместе взятых. Они нырнули в чёрный зев люка. Холодный, спёртый воздух ударил в лицо, пахнущий ржавчиной, сыростью и вековой пылью. Хенли щёлкнула фонариком, луч выхватил из мрака узкую кирпичную галерею с низким, нависающим потолком. Капли воды с мерзким чмоканьем падали в лужи под ногами. — Быстро, — бросила Хенли, и её голос, приглушённый стенами, прозвучал как приказ загробного мира. Дэнни не отпустил локоть Алекс. Его хватка была не просто поддержкой — она была проводником, физическим воплощением того, что он не бросит, даже если она споткнётся. Они побежали, точнее, затруднённо засеменили по скользкому полу. Джек, зажимая нос от вони, бежал за Мерриттом, который двигался с противоестественной для его сложения лёгкостью, словно тень. Через сто метров галерея упёрлась в развилку. Хенли замешкалась, луч фонаря метнулся вправо, потом влево. — Чёрт, я… вроде налево. Или направо? Здесь все одинаковое. — Направо, — без колебаний сказал Дэнни. — Левая ветка завалена после урагана Сэнди. На карте Шрайка это было отмечено. Он говорил уверенно, но Алекс почувствовала, как мышцы его предплечья напряглись. Он не был уверен до конца. Он тоже ориентировался по памяти и инстинктам в этой подземной могиле. Они свернули направо. Тоннель сузился, и теперь им приходилось двигаться гуськом, пригибаясь. Алекс, ведомая Дэнни, чувствовала, как холодная грязь затекает между пальцами ног, как острые выступы кирпичей царапают подошвы. Но боль отступила на второй план, её заменило острое, животное чувство преследования. Каждый шорох, каждый отдалённый гул поезда где-то в параллельных шахтах заставлял сердце колотиться. — Стоп, — внезапно скомандовал Мерритт впереди. Все замерли. Он прислушивался, его голова была склонена набок, как у хищной птицы. — Сверху. Шаги. Много шагов. Сверху, сквозь толщу асфальта и коммуникаций, донесся приглушённый, но чёткий гул голосов, тяжёлая поступь. Полиция. Они прочёсывали район над их головами. Джек присвистнул, прижавшись к стене, как будто она могла его поглотить. — Они нас найдут… они… — Заткнись, — резко оборвала его Хенли, но в её голосе тоже слышалась паника. — Дэнни, что делаем? Дэнни стоял, глядя в темноту впереди. Его профиль в тусклом отражённом свете фонаря был подобен лицу статуи, задумавшейся над неразрешимой задачей. Алекс чувствовала, как его пальцы непроизвольно сжали её руку чуть сильнее. — Вперёд, — сказал он наконец. — Быстрее. Есть шанс, что они не знают об этом ответвлении. Они снова побежали, теперь уже не скрывая шума своих шагов. Пот смывал грим, смешиваясь с грязью на лицах. Адреналин придавал ногам неестественную лёгкость, заглушая боль. Дэнни по-прежнему вёл её, но теперь он смотрел не только вперёд, а постоянно оборачивался, проверяя, не отстали ли остальные. Его взгляд, поймавший её глаза в полумраке, был лишён прежней отстранённости. В нём читалась ответственность. Тяжёлая, давящая. Тоннель сделал крутой поворот и вывел их в более просторное помещение — заброшенную подстанцию или вентиляционную камеру. В центре зияла чёрная дыра шахты, огороженная обломанными перилами. Ржавая лестница уводила вниз, в абсолютную тьму. Оттуда тянуло ледяным, смердящим сквозняком. — Вниз? — с надеждой спросил Джек, глядя на лестницу как на спасительный круг. — Нет, — Дэнни покачал головой. — Это ловушка. Там тупик и коллектор. Нам нужен проход на уровне. — Он отпустил, наконец, руку Алекс и подошёл к противоположной стене, начал шарить руками по кирпичам. — Здесь должна быть… да. С лёгким скрипом часть стены, замаскированная под грубую кладку, подалась внутрь, открыв узкую щель. Запах оттуда повалил ещё более тошнотворный — затхлость, смешанная с чем-то химическим. — Что это? — с отвращением спросила Хенли. — Старый служебный ход к водопроводным магистралям, — пояснил Дэнни, уже протискиваясь внутрь. — По нему можно выйти почти к самой точке. Три квартала прямо. Они поползли в щель один за другим. Проход был таким узким, что приходилось двигаться боком, прижимаясь спиной и грудью к холодным, склизким стенам. Гниющая вода хлюпала под ногами. Алекс, оказавшаяся позади Дэнни, чувствовала, как её платье цепляется за выступы, как холодная влага просачивается сквозь ткань. Её дыхание стало прерывистым, паническим. Темнота была абсолютной, её не пробивал даже луч фонаря Хенли, который был где-то впереди. — Не могу… — вырвалось у неё шёпотом. — Здесь слишком тесно… — Можешь, — послышался прямо перед её лицом голос Дэнни. Он был так близко, что его дыхание коснулось её щеки. Тёплое, живое пятно в этом ледяном гробу. — Дыши. Слушай мой голос. Шаг за шагом. Мы почти вышли. Она зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на его словах, а не на том, как стены, кажется, сходятся, чтобы раздавить её. Она делала шаг. Ещё шаг. Его спина была в сантиметре от её лица, и она неосознанно повторяла ритм его движений. — Здесь яма, — предупредил он. — Широкий шаг. Она переступила, ощутив под ногой пустоту. — Справа труба, не задевай, горячая. Она прижалась левее, чувствуя исходящий от неё жар. — Вот и всё. Приём. Он исчез впереди. Алекс сделала последнее усилие, вывалилась из теснины и чуть не упала, но снова его руки подхватили её, поставили на ноги. Они стояли в ещё одной камере, но отсюда уже виднелся слабый свет — не фонаря, а уличного фонаря, проникавший через решётку в потолке. Остальные уже были здесь. Хенли, опершись на колено, тяжело дышала. Мерритт отряхивал пальто с выражением глубокого презрения к окружающей обстановке. Джек сидел на каком-то ящике, трясясь как в лихорадке. Дэнни отпустил Алекс и подошёл к решётке, прикидывая. — Три метра до поверхности. Решётка старая. Джек, Мерритт, помогите. Они втроём, упираясь плечами, сдвинули тяжёлую железную решётку с пьедестала ржавчины. Открылся вертикальный колодец с зазубренными скобами вместо лестницы. — Девушки вперёд, — скомандовал Дэнни, помогая Хенли ухватиться за первую скобу. — Быстро! Хенли полезла. За ней, с трудом пересиливая отвращение, полезла Алекс. Её босые, ободранные ноги скользили по холодному железу, но страх остаться внизу был сильнее. Потом полезли мужчины. Дэнни — последним, перед этим на мгновение задержавшись, чтобы убедиться, что за ними в темноте никого нет. Они вынырнули в тихом, тёмном переулке, забитом мусорными контейнерами. Чистый ночной воздух показался им слаще любого наркотика. В пятидесяти метрах, у тротуара, стоял невзрачный серый фургон — их машина. Ни слова не говоря, они бросились к нему. Водитель, увидев их, завёл мотор. Двери отъехали. Они ввалились внутрь, падая на сиденья и на пол, как мешки с костями. Дверь захлопнулась. Фургон рванул с места, мягко уходя в ночной поток машин. В салоне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием и стуком колёс по асфальту. Они сидели, не глядя друг на друга, покрытые грязью, потом и унижением. Пахли канализацией и страхом. Джек первый не выдержал. Тихий, сдавленный звук вырвался из его горла. Он плакал. Не рыдая, а просто сидел, уткнувшись лицом в колени, и слёзы текли по его грязным щекам, оставляя белые полосы. Алекс смотрела на него, и укол стыда, который она почувствовала в переулке, разросся в целую вселенную боли внутри её груди. Она обозвала его пешкой. Трусом. А он просто был самым человечным из них всех. Ему было страшно. Ему было больно. И он не умел это прятать за маской цинизма или холодного расчёта. Она хотела что-то сказать. Извиниться. Но слова застряли комом в горле. — Всё, — прошептал Джек сквозь слёзы. — Я больше не могу. Я не хочу так больше. Это не магия. Это… это кошмар. Хенли потянулась к нему, обняла за плечи, но он отшатнулся. — Не надо. Просто… не надо. Мерритт сидел, уставившись в стену фургона. Его лицо было нечитаемым. — Интересный опыт, — произнёс он наконец, чисто теоретически. — Предельный стресс выявляет интересные поведенческие паттерны. Бегство, агрессия, регресс к инфантильному состоянию… — Он взглянул на Джека, потом на Алекс, и в его глазах не было насмешки. Была усталая констатация факта. — Мы сломались. Немного. Каждый по-своему. Дэнни сидел напротив Алекс. Он тоже смотрел в пол. Его руки, обычно такие живые и выразительные, лежали на коленях ладонями вверх, как бы в немом вопросе. Он был грязен, его дорогой пиджак был испачкан в ржавчине и чём-то неопознаваемо бурым. И в этом образе падшего ангела он выглядел более человечным, чем когда-либо в сиянии софитов. — Мой провал, — тихо сказал он. Не команде. Просто в тишину. — Я недооценил их реакцию. Переоценил наши возможности к отходу. — Он поднял голову и посмотрел прямо на Джека. — Прости, Джек. Я подставил тебя. Это была моя ошибка. Джек просто покачал головой, не в силах говорить. Потом взгляд Дэнни медленно переполз на Алекс. Он смотл на неё долго. На её грязное лицо, растрёпанные волосы, босые ноги. — И ты права, — добавил он, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Я не оглядывался. Я должен был. Алекс не ответила. Она просто смотрела на него, чувствуя, как внутри неё что-то тает, рушится, образуя пустоту, которую пока нечем заполнить. Её гнев испарился, оставив после себя только ледяную усталость и это странное, новое ощущение — они все здесь, в этой вонючей, тряской коробке, были равны. Равны в своём поражении, в своём страхе, в своей грязи. Никаких звёзд. Никаких гениев. Только пять перепуганных людей, которые едва унесли ноги. Она опустила голову и закрыла глаза. Фургон укачивал. Чей-то локоть упирался ей в бок. Пахло потом, страхом и тем самым подземным смрадом, который, казалось, въелся в кожу навсегда. И где-то глубоко внутри, под всеми слоями усталости и опустошения, теплилась крошечная искра. Не злорадства. Не победы. А чего-то вроде… признания. Самого тяжёлого, самого честного признания за всю их короткую совместную историю. Они были командой. Не тогда, когда блистали на сцене. А сейчас, здесь, в самом дне, в грязи и в страхе. Потому что команда — это не когда всё идеально. Команда — это когда всё хуже некуда, а ты вынужден тащить за локоть того, кого только что оскорбил, через подземный ад, просто потому, что другого выхода нет. И потому, что несмотря ни на что, его рука — единственное, что не даёт упасть в кромешную тьму. *** Час спустя они были в другом безопасном доме. Этот был меньше, уютнее и пахло в нём не новизной, а старой древесиной, пыльными книгами и затхлым покоем заброшенной библиотеки. Шрайк, получив отчёт, отключил связь, дав им «проспаться и прийти в себя». Ирония была горькой. Прийти в себя после такого было сродни попытке собрать ртуть. Алекс стояла под слабым напором тёплого душа, пытаясь смыть с себя тот запах — смесь пота, страха и подземной гнили. Вода становилась мутной, но ощущение скверны, казалось, въелось под кожу. Она вытерлась жёстким полотенцем, надела чистые, чужие и слишком большие спортивные штаны и футболку, и вышла в гостиную. Тишина здесь была другой — не напряжённой, а измождённой. Мерритт и Хенли уже разбрелись по спальням, их двери были закрыты. Дэнни… Дэнни исчез. Вероятно, заперся в своей комнате или ушёл куда-то вглубь дома — искать уединения или просто не в силах быть рядом. Окно было закрыто, на подоконнике не было следов пепла. И её глаза сразу нашли Джека. Он сидел на полу в углу, прислонившись к стене, и просто смотрел в пространство перед собой. Он тоже был чист, переодет в простые треники и свитшот, но на его лице застыло выражение пустоты, которое было страшнее слёз. Он держал в руках какой-то маленький, сломанный предмет — часть реквизита, карту с надорванным углом. Его пальцы медленно, монотонно гладили глянцевую поверхность, как будто пытаясь залатать разрыв силой мысли. Алекс подошла и, преодолевая неловкость, медленно опустилась на пол рядом с ним, не касаясь. Пол был прохладным, скрипучим. Она обняла колени, чувствуя себя нелепо и ужасно уязвимой в этой давящей тишине. Звук её движений заставил Джека слегка вздрогнуть, но он не повернул головы. — Джек, — её голос прозвучал хрипло, непривычно тихо, будто испорченный тем самым подземным холодом. Он медленно, с трудом перевёл на неё взгляд. В его обычно ясных, добрых глазах не было ни обиды, ни гнева. Была только усталость. Такая глубокая и всепоглощающая, что, казалось, он готов провалиться сквозь пол и исчезнуть. — Мне… — она сглотнула ком в горле. Слова, которые она репетировала под шум воды, теперь висели в воздухе тяжёлыми, необработанными глыбами. «Прости» было слишком мало. Слишком дешёво. Слишком поздно. — То, что я сказала… там, в переулке. Это было самое подлое и самое неправдивое, что я когда-либо говорила в жизни. Она ждала, что он отвернётся, взорвётся, заплачет. Но он просто смотрел на неё тем же пустым, изучающим взглядом, будто видел её впервые и не мог понять, что это за существо перед ним. — Ты не пешка, — выдохнула она, чувствуя, как слёзы предательски подступают к глазам. Она ненавидела себя за них сейчас, за эту слабость, но сдержать не могла. Слёзы текли сами, тихие и жгучие. — Ты храбрый. По-настоящему храбрый. Ты не прячешься за цинизмом, как Мерритт, и не зарываешься в план, как… как некоторые. Ты просто… чувствуешь. И сегодня ты чувствовал страх. Настоящий, животный страх. И я набросилась на тебя за это. Потому что мне было точно так же страшно. Но я… я не умею с этим справляться. Мне проще превратить страх в злость и вылить её на того, кто не даст сдачи. На самого доброго из нас. На тебя. Она замолчала, давая словам просочиться сквозь ту пелену шока, что окутала его. Её собственные признания резали её изнутри, обнажая неприглядную, трусливую правду. Она боялась не полиции. Она боялась собственной уязвимости. И потому разорвала в клочья того, кто в своей уязвимости был сильнее её — потому что был в ней честен. Джек медленно опустил взгляд на карту в своих руках. Его большой палец снова провёл по надрыву, как по ране. — Я не лижу ему ботинки, — тихо сказал он. Его голос был ровным, плоским, лишённым привычной живости. — Я ему верю. Даже сегодня. Он нашёл выход. Он всегда находит. — Он поднял на неё глаза, и в них, сквозь пустоту, пробилась какая-то старая, детская, пораненная преданность. — А то, что ты сказала… это ведь отчасти правда. На сцене я запаниковал. На полсекунды. Мозг просто отключился. И из-за этого всё чуть не рухнуло. Если бы не он… меня бы уже не было. Или сидел бы в наручниках. Я знал, на какой риск иду. Он никогда не швыряет нас на убой просто так. Он всегда предупреждает. Я просто… не думал, что будет ТАК страшно. Что я окажусь таким… — он замолчал, не в силах подобрать слово. — Человечным, — тихо закончила за него Алекс. — Ты оказался человечным, Джек. В этом нет ничего плохого. Плохо — это то, что я сделала. Я попыталась сделать тебя козлом отпущения за общий провал. За мой собственный страх. Потому что если бы я признала, что боюсь так же, как ты, мне пришлось бы снять корону самозваной «крепкой орешины». А это… оказалось страшнее всего. Она вытерла лицо рукавом, но слёзы не останавливались, текли по подбородку и капали на колени. Это был неконтролируемый поток, смывавший последние остатки её напускной брони. — Прости меня. Пожалуйста, — её голос сорвался на шёпот. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я так о тебе думаю. Ты… ты — сердце этой команды. Её совесть. И сегодня я попыталась это сердце растоптать. Потому что моё собственное колотилось от ужаса, и я не знала, что с этим делать. Джек смотрел на неё, на её трясущиеся плечи, на слёзы, оставляющие чистые дорожки на ещё не до конца отмытой коже. Что-то в его глазах дрогнуло. Пустота отступила, уступив место чему-то влажному и тёплому — состраданию. Он медленно, неловко протянул руку и положил её поверх её руки, сжатой в кулак на коленях. Его прикосновение было тёплым, тяжёлым, прощающим. — Всё в порядке, Алекс, — прошептал он, и его голос наконец приобрёл слабый отзвук привычной мягкости. — Мы все тогда… мы все были не в себе. Я… я уже толком не помню, что ты говорила. Помню только крик. И страх. И тот смрад из-под земли. И то, что ты была права насчёт крыш. Я бы по крышам не побежал. Я бы там замёрз и упал. Он даже попытался улыбнуться, получилась кривая, дрожащая гримаса, больше похожая на гримасу боли. Алекс разжала кулак и переплела свои холодные пальцы с его тёплыми. Сидела так, плача уже почти беззвучно, чувствуя, как это простое, искреннее прикосновение постепенно растворяет тот ледяной ком стыда и ненависти к себе у неё в груди. Это не было мгновенным исцелением. Рана, нанесённая и ему, и их общему доверию, была слишком свежа и глубока. Но это была перевязка. Первый, робкий шаг назад из пропасти. Они сидели в тишине несколько минут, слушая, как старый дом поскрипывает, укладываясь на ночь. Где-то за стеной капал кран. Мир за окном был тёмным и безразличным. Потом Джек осторожно высвободил свою руку. — Мне надо… я попробую поспать. Если получится. — Да, — кивнула Алекс, голос её был осипшим от слёз. — Спокойной ночи, Джек. — Спокойной, Алекс, — он поднялся, немного пошатываясь, и побрёл к своей комнате, по-прежнему сжимая в руке надорванную карту. Алекс осталась сидеть на полу в пустой, тёмной гостиной. Слёзы постепенно иссякли, оставив после себя опустошённую, но странно лёгкую пустоту. Было стыдно. Было больно. Но уже не невыносимо. Потому что она сказала. А он услышал. И не оттолкнул. Она поднялась, погасила последний торшер и в полной темноте пошла к своей комнате. Проходя мимо двери Джека, она услышала за ней тихие, сдавленные звуки — может, всхлипы, а может, просто шорох простыней. Она не постучала. Просто положила ладонь на холодную деревянную поверхность на секунду, как бы посылая тихое, немое «прости» сквозь преграду, и пошла дальше. В своей комнате она упала на кровать, не раздеваясь. Сон накрыл её почти мгновенно, чёрный, без сновидений, как тот тоннель. Но на этот раз, погружаясь в темноту, она знала, что завтра им придётся снова смотреть друг другу в глаза. И это будет трудно. Но, возможно, уже не невозможно. Потому что самое страшное — признать свою слабость перед тем, кого обидел, — было уже позади. *** Через три дня они были в своём постоянном лофте — просторном, залитом холодным весенним солнцем, но воздух в нём был густым, как кисель. Призраки той ночи витали в углах, притаились в тенях от мебели. Физически они восстановились. Морально — ходили по остриям. Дилан Шрайк сидел в кресле посреди гостиной, как судья на незримом трибунале. Он не кричал. Его спокойный, методичный разбор полётов был куда страшнее любой истерики. —…и здесь, на отметке семь минут двадцать секунд, вы теряете синхронизацию. Атлас, ты уходишь на три шага вперёд, нарушая всю световую схему. Уайлдер, ты в этот момент должен был быть уже у центрального столба, но ты застываешь. Почему? Джек, сидевший на краю дивана, вздрогнул и опустил глаза. — Я… я увидел, как охранник у сенатора потянулся к кобуре. Инстинкт. — Инстинкт — это для животных в саванне, — холодно парировал Шрайк. — У нас есть план. План, который ты нарушил. Из-за этого Ривз пришлось импровизировать, что едва не привело к её задержанию. Хенли, кутавшаяся в большой кардиган, лишь мрачно кивнула. Она до сих пор не могла спать по ночам. Разбор продолжался. Шрайк тыкал пальцем в застывшие кадры на планшете, выискивая каждую мелочь, каждое отклонение. Мерритт слушал, откинувшись на спинку кресла, с закрытыми глазами, но по нервному подрагиванию века было видно, что он впитывает каждое слово. Алекс сидела чуть в стороне, стараясь быть невидимкой. Ей было стыдно. Не только за свой срыв, но и за то, что из-за неё чуть не пострадал Джек. И Дэнни. Дэнни стоял у панорамного окна, спиной к комнате, будто наблюдая за жизнью города, который едва не стал их тюрьмой. Но напряжение исходило от него волнами. Он не вмешивался в разбор Шрайка. Он просто ждал. Ждал своего момента. И момент настал, когда Шрайк перешёл к анализу их побега. — Решение уйти через подземные тоннели в итоге было верным, но выбор начального маршрута… Атлас, твоя настойчивость на крышах была безрассудной. Особенно с учётом экипировки части команды. Дэнни обернулся. Его лицо было гладким, непроницаемым, но глаза горели холодным синим огнём. — Альтернативы не было. Каждая секунда на счету. Нужно было двигаться по кратчайшему и наименее предсказуемому пути. Тот, кто не может бежать в том, в чём вышел на сцену, должен лучше думать о своём гардеробе заранее. Слова висели в воздухе, острые и направленные, как ножи. Взгляд его скользнул по Алекс, быстрый, как удар хлыста. Всё в ней напряглось. Она поняла. Это было не о гардеробе. Это было о ней. О её срыве. О её слёзах в переулке. О том, что она оказалась «слабым звеном». — Если бы «кратчайший путь» означал гарантированное падение с высоты пяти этажей, им бы никто не пользовался, — отрезала она, не повышая голоса. — Есть разница между риском и самоубийством. Но некоторым, видимо, нужен запах крови в ноздрях, чтобы почувствовать себя живым. В комнате стало тихо. Даже Шрайк приподнял бровь, наблюдая. Мерритт приоткрыл один глаз. Джек замер. Дэнни сделал шаг от окна. Его улыбка была оскалом. — О, прости. Я и забыл, что у нас теперь главный специалист по безопасности — тот, кто паникует и сеет раздор в самый ответственный момент. Как успехи, Алекс? Уже всех переобучила своей новой, «осторожной» тактике? Начинать, наверное, стоило с Уайлдера. Слышал, у тебя это хорошо получается — утешать и извиняться. Это был удар ниже пояса. Прямой и грязный. Он знал. Конечно, знал. В этом доме стены, наверное, слышали её разговор с Джеком. И это его бесило. Бесило не её извинения, а то, что они были не ему. Что она пришла к Джекy, сломалась перед ним, а на него, Дэнни, продолжала смотреть как на проблему, а не как на того, кто тоже нёс груз ответственности и тоже был не прав. Алекс встала. Спокойно. Её руки не дрожали. — Да, Дэнни. Я извинилась перед Джеком. Потому что накричала на невинного человека, пытаясь прикрыть собственный страх. Это называется ответственность за свои слова. Попробуй когда-нибудь. Может, научишься отличать лидерство от тирании. — Тирания? — он рассмеялся коротким, сухим звуком. — Это когда тебя за руку тащат через всю канализацию города, потому что твои «ответственные» ножки в босоножках не могут по крыше пройти? Извини за тиранию, принцесса. В следующий раз оставлю тебя разбираться с копами. Посмотрю, как твоя ответственность тебя выручит. — Дети, — вмешался Шрайк, но в его голосе не было настоящей власти остановить это. Он наблюдал, оценивал динамику. Это тоже были данные. — А в следующий раз, — парировала Алекс, её голос зазвенел, — может, ты соизволишь учесть, что в твоей команде есть люди, а не бездушные автоматы! Что у кого-то может сдать нервы, кто-то может споткнуться, а кто-то может быть просто ЧЕЛОВЕКОМ, который боится! И это нормально! Ненормально — это делать вид, что всё под контролем, когда на самом деле ты ведёшь всех прямиком под пули! — Я ВЁЛ вас к спасению! — голос Дэнни наконец сорвался, потеряв ледяной контроль. В нём зазвучала хриплая, яростная боль. — Я принимал решения в условиях, где любая ошибка — это тюрьма! И да, возможно, я не учёл твоих… изящных туфелек! Но я учёл главное — как выжить! А ты взамен что сделала? Устроила истерику! Поссорила команду! И теперь строишь из себя жертву и святую, которая всех прощает! — Я никого не прощаю! — крикнула она в ответ, и её тоже понесло. Вся её решимость быть спокойной испарилась. — Я пытаюсь наладить то, что сломала! А ты? Ты даже признать не можешь, что твой «гениальный» план был на грани провала из-за твоей же слепоты! Тебе проще считать, что мы все недостаточно хороши для твоего величия! — О, БОЖЕ, — прошептал Мерритт, но уже с открытыми глазами, полными болезненного восторга. — Это даже лучше, чем я ожидал. Прямо в яблочко. Оба. Джек пытался провалиться сквозь диван. Хенли смотрела на них с отчаянием. — Недостаточно хороши? — Дэнни подошёл так близко, что Алекс почувствовала исходящее от него тепло и напряжение. — Я взял тебя в команду, когда Шрайк только заикнулся о твоём имени! Я поверил, что ты справишься! А ты в первую же серьёзную проверку начала искать, кого бы обвинить, кроме себя! — Я ОБВИНИЛА СЕБЯ ПЕРЕД ДЖЕКОМ! — выдохнула она, и слёзы снова, к её ярости, выступили на глазах. — Я признала свою ошибку! А ты? Ты можешь хоть раз сказать «я был не прав»? Не «извините, команда», а «Алекс, я был не прав, когда назвал тебя обузой»? Нет! Ты просто копишь обиду и плюёшься ядом, как подросток, которому не дали поиграть в самого умного! Они стояли нос к носу, дыхание срывалось, глаза блестели непролитыми слезами ярости и обиды. Весь накопленный за три дня стресс, страх, стыд и невысказанные претензии вырвались наружу в этом ядовитом, беспощадном потоке. Шрайк наконец поднялся. — Всё. Достаточно. Его голос, резкий и властный, разрезал напряжённый воздух. Они не отрывались друг от друга взглядом, но замолчали. — Вы оба — профессионалы мирового уровня, — сказал Шрайк, и в его словах звучала усталость. — И вы оба ведёте себя как избалованные дети. Ваши личные разборки угрожают безопасности и эффективности всей группы. Вы либо научитесь это решать, либо я найду способ вас рассадить. По разным углам ринга. Навсегда. Он взял свой планшет и пальто. — У вас есть два дня. Привести себя в порядок. Потом — новая задача. И если я услышу хоть намёк на эту… дошкольную склоку, последствия будут серьёзными. Для обоих. Он вышел, хлопнув дверью. Звук эха прокатился по лофту. Алекс и Дэнни стояли, не двигаясь. Гнев медленно стекал с них, оставляя после себя пустоту и горечь. И ту самую, невысказанную правду, которая висела между ними: он был ранен её молчанием после того кошмара. А она была ранена тем, что даже теперь, после всего, он не мог найти в себе ничего, кроме язвительности. Мерритт тяжело вздохнул и поднялся. — Ну что, детишки. Папа ушёл. Кто хочет горячего какао и сеанс групповой терапии? Я, в качестве исключения, могу выступить в роли чашки — просто сидеть и слушать. За дополнительную плату. Никто не ответил. Алекс резко развернулась и ушла в свою комнату, грохнув дверью. Дэнни, после паузы, с силой швырнул в стену случайно оказавшуюся под рукой колоду карт. Карты разлетелись веером, мягко зашуршав, падая на пол. В лофте воцарилась тяжёлая, виноватая тишина. Разруха была не в тоннелях. Она была здесь. И чтобы её расчистить, им придётся пройти через что-то куда более сложное, чем бегство от полиции. Им придётся разговаривать. А они, кажется, разучились делать что угодно, только не ранить друг друга. *** Комната Алекс была аскетичной, как казарма. Ничего лишнего, словно она жила на чемоданах даже здесь, в их «постоянном» лофте. Хенли постучала и, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь с подносом в руках. — Принесла тебе чай. Тот травяной, от… — она замерла на пороге. Алекс сидела на полу посреди комнаты, спина к двери. Вокруг неё был хаос. Раскрытая дорожная сумка, из которой были вывалены вещи не второй, а, кажется, третий слой. На ковре лежали сложенные стопкой футболки, рядом — несколько конвертов с вырванными из них письмами, какие-то старые билеты, блокнот с потрёпанной обложкой. Алекс что-то быстро, почти лихорадочно, перебирала в руках — это была маленькая коробочка, похожая на футляр для украшений. Услышав шаги, она резко обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Она швырнула коробочку обратно в сумку и принялась сгребать разбросанные бумаги, пытаясь навести подобие порядка. — О, Хенли. Привет, — голос её звучал неестественно бодро. — Я просто… наводила порядок. Всё разбросано после того… после всего. Хенли молча вошла, поставила поднос с двумя чашками на тумбочку и прикрыла дверь. Её взгляд, острый и опытный, скользнул по комнате. Это не было «наведение порядка». Это был аудит. Переучёт имущества. Знакомый до боли ритуал для того, кто долго жил в бегах. — Да уж, бардак, — сказала Хенли нейтрально, опускаясь на край кровати. Она взяла свою чашку. — Держи. Пей. Нервы успокаивает. Алекс, с неохотой оставив сумку, поднялась и взяла свою чашку. Она села напротив Хенли на стул, держа чашку двумя руками, как бы согреваясь. Её пальцы были в мелких царапинах — от карт, от снарядов, от того самого подземного железа. — Спасибо, — пробормотала она, отпивая маленький глоток. Горьковатый вкус ромашки разлился по рту. — Не за что, — Хенли откинулась, изучая подругу. Алекс избегала её взгляда, смотрела куда-то в окно, где уже спускались сумерки. — Жесткий разбор был сегодня. Шрайк в ударе. — Да уж, — коротко согласилась Алекс. — Хоть шкуру спускай. — Он всегда такой после провалов. Не принимай на свой счёт. Хотя… — Хенли сделала паузу, давая словам повиснуть. — Кажется, сегодня основную порцию сняли не с тебя. Алекс фыркнула, но беззлобно. — С кого бы это. С мистера «Я-всегда-прав-даже-когда-веду-вас-в-пропасть». — Он не хотел никого вести в пропасть, Алекс, — тихо сказала Хенли. — Он просто… он Дэнни. Он несёт всё на себе. И когда что-то идёт не так, он не знает, как это выплеснуть, кроме как в сарказме. Особенно на тех, кого… кого считает сильными. На кого рассчитывает. — Отличный способ рассчитывать — облить кого-то кислотой, — возразила Алекс, но уже без прежнего жара. Была усталость. — Я извинилась перед Джеком. Я признала свою ошибку. Что ему ещё нужно? Кровью написать «Дэнни, ты был прав» на стене? — Может, ему нужно было, чтобы ты поговорила с ним, а не только с Джеком, — мягко предположила Хенли. Она видела, как плечи Алекс напряглись. — Он видел, как ты плакала. Видел, как ты просила прощения. И это его… выбило. Потому что с ним ты продолжаешь войну. А с Джеком — мир. Он этого не понимает. — Потому что с Джеком всё просто! — Алекс поставила чашку с лёгким стуком. — Он добрый. Он прощает. Он не ждёт, что ты будешь идеальной. А с Дэнни… с Дэнни нужно быть идеальной. Или хотя бы делать вид. Иначе он тебя сожрёт. Как сегодня. — Он не сожрал. Он накричал. Это разные вещи, — парировала Хенли. Она потягивала чай, давая Александре успокоиться. Её взгляд снова невольно вернулся к сумке, к аккуратной стопке вещей. Слишком аккуратной. Как будто готовили к эвакуации. — Ты знаешь, когда-то я тоже думала, что не выдержу этого темпа. Эта жизнь… она выжигает. Постоянный стресс, опасность, необходимость быть на пике каждую секунду. Иногда хочется всё бросить и уехать куда-нибудь, где самое страшное — это остывший кофе. Алекс резко посмотрела на неё. В её глазах было что-то вроде паники — пойманной с поличным. — Я не… я не собираюсь бросать, — сказала она слишком быстро. — Я и не говорю, что ты собираешься, — спокойно ответила Хенли, делая вид, что не заметила её реакции. — Я просто говорю, что мысли такие посещают. У всех. После таких… инцидентов. Они помолчали. Алекс снова взяла чашку, но не пила, просто смотрела на пар, поднимающийся над керамикой. — А тебя не посещала мысль, — начала она осторожно, — что, может, мы не на той стороне? Что всё это… разоблачения, трюки, погони… Может, мы просто грабим одних воров, чтобы отдать другим? И в итоге все мы — просто пешки в игре Шрайка. Или Дэнни. Или кого-то ещё. Хенли вздохнула. Это был старый, избитый вопрос, который встаёт перед каждым, кто устал. — Посещала. Часто. Но потом я вспоминаю лица тех, кого мы разоблачили. Тех, кого они обманывали, разоряли, уничтожали. Эти лица — моя сторона. А Шрайк… он наш катализатор. Наш шанс. Без него мы были бы просто артистами в дорогих костюмах, развлекающими тех самых воров. — Но мы же всё равно артисты, — горько усмехнулась Алекс. — Просто с более опасным репертуаром. И с более… токсичными партнёрами. — Партнёры бывают разные, — сказала Хенли, глядя прямо на неё. — Одних мы выбираем для сцены. Других… для жизни. Иногда это одни и те же люди. И это самое сложное. Она отпила последний глоток и поставила чашку. — Алекс… что в той коробочке? — спросила она вдруг, тихо, но чётко. Алекс замерла. Её пальцы судорожно сжались вокруг чашки. — Ничего. Безделушка. — Безделушку не прячут так, когда в комнату заходят, — мягко, но настойчиво продолжила Хенли. — Это что-то важное. Что-то, что связывает тебя с… с другой жизнью. С тем, что было до Всадников. Алекс опустила голову. Длинные волосы упали ей на лицо, скрывая выражение. — Это не важно, — прошептала она. — У всех есть своё «до». — Да, — согласилась Хенли. — Но не все пересматривают его, собирая вещи в сумку. В комнате повисла тяжёлая пауза. Хенли поняла, что попала в точку. Этот беспорядок, эта сортировка — не уборка. Это приготовление к отступлению. Алекс взвешивала своё «до» и своё «после» и, кажется, склонялась к тому, чтобы вернуться к первому. Или просто сбежать от второго. — Я не хочу тебя терять, Алекс, — сказала Хенли наконец, отбросив намёки. — Ты — часть команды. Не пешка. Часть. И мы все, включая идиота Атласа, это знаем. Но если ты уйдёшь сейчас… после этой ссоры… это будет выглядеть так, будто он тебя выжил. И он никогда себе этого не простит. И ты — себе тоже. Алекс подняла на неё глаза. В них блестели непролитые слёзы. — А если я останусь, и мы друг друга сожрём? Или в следующий раз кто-то из нас не выберется из тоннеля? Что тогда, Лью? Чьи это будут лица на совести? — Тогда это будет наш общий выбор, — твёрдо сказала Хенли. — И наша общая вина. И общая боль. А не побег одного человека с поля боя, пока другие прикрывают ему спину. Мы — команда. Даже когда ненавидим друг друга. Особенно тогда. Она встала, взяла свой поднос. — Подумай, ладно? Не принимай решений ночью, после ссор и разборок. Дай пыли осесть. И… поговори с ним. Не как с лидером. Как с Дэнни. Ты удивишься, но под всей этой броней из arrogance и карточных фокусов там иногда проскальзывает человек. Редко, правда. Но бывает. Хенли вышла, тихо прикрыв дверь. Алекс осталась сидеть в тишине, глядя на свою разобранную сумку. На старые письма, на билеты в города, где она выступала до всего этого, на ту самую коробочку. Внутри неё лежала старая, поцарапанная серебряная подвеска в виде кролика — талисман её отца, фокусника из провинциального цирка, который верил, что магия должна приносить радость, а не разрушение. Она взяла коробочку, открыла её. Кролик тускло блестел в свете настольной лампы. Потом она медленно, очень медленно, положила его обратно. И начала так же медленно, уже без лихорадочной спешки, складывать вещи назад в сумку. Не в беспорядок. Аккуратно. Но не для того, чтобы упаковать и уйти. А для того, чтобы просто знать, где что лежит. На всякий случай. Потому что Хенли была права. Побег сейчас был бы самым простым и самым трусливым решением. А она уже сегодня доказала всем, включая себя, что не хочет быть трусом. Просто иногда быть смелой — это не кричать на полицейских с крыши. Это остаться и посмотреть в глаза человеку, от которого бежать хочется больше всего на свете.