Глава 4: Сахарные мышки

— Ты идешь сегодня вечером на вечеринку к Слизнорту? — спросил его Тарквин одним февральским утром, пока Том лежал в призрачно-зелёном свете, отражавшемся от озера в гостиной Слизерина, развалившись на одном из плюшевых бархатных диванов цвета морской волны. — Нет. — О, Том, ты обязан. Это будет не как обычно. Он не пригласил никого из своих старых любимчиков читать нам лекции, он просто позвал кучу людей с других факультетов. — Зачем мне, чтобы Слизнорт знакомил меня с людьми с других факультетов? — С кучей девушек с других факультетов. — Тарквин, у тебя есть девушка. Ты три последних года заставлял меня слушать, как ты без умолку говоришь о ней… — Я не ищу кого-то ещё, болван. Я говорю о том, чтобы ты наконец нашёл себе девушку. — Не будь нелепым… — Ты тратишь лучшие годы своей жизни, знаешь ли, — многозначительно сказал Тарквин. — Как только закончишь школу, все лучшие уже будут разобраны, и если ты не обозначил свои намерения кому-нибудь, то прилипнешь к какой-нибудь Булстроуд с торчащими ушами. Сейчас мы на шестом курсе, мы свободны — нужно думать о том, чтобы завести постоянных девушек. — Мне это не нужно. — Это не так, Том. Все это знают. Так ты придёшь? — А я обязан? Я ненавижу каждую девушку в этом замке. — Конечно, обязан! — воскликнул Тарквин с жаром, садясь рядом с ним и заглядывая поверх книги, которую Том использовал как щит от мира. — Я обсуждал это с Абраксасом, и мы оба согласны, что ты в последнее время ведёшь себя очень странно. На самом деле, все Рыцари чувствуют, что мы тебя почти не видели с начала года. Ты не ходил на встречи Клуба Слизнорта, ты почти не появляешься в гостиной, ты пропустил все матчи по квиддичу… — Потому что я ненавижу квиддич. — Но раньше ты всё равно приходил на матчи! Ты становишься очень замкнутым, и это нас беспокоит. — Это абсурд. — Ты идёшь на вечеринку, — отрезал Тарквин с оттенком окончательности, который обычно Том оставлял за собой. Лорд Волдеморт простонал прямо в страницы своей копии «Продвинутого зельеварения». — И кроме того, — важно добавил Тарквин, понизив голос, — тебе нужно как можно скорее познакомиться с девушкой, которая не является этой грязнокровкой. — Какая грязнокровка? Тарквин посмотрел на него так, будто он спросил, как пишется его собственное имя. — Та толстенькая, что ходит за тобой по пятам, словно умрёт, если перестанет. Когтевранка. Та, что постоянно всхлипывает. — Ах. Да. Верно. — С тобой всё в порядке? Ты выглядишь бледноватым. — Кажется, я чем-то заболеваю. Лорда Волдеморта пробил озноб — но не от болезни — когда Тарквин засуетился, принося ему флакончик «Перцовки». Озноб пробил от осознания, что он перестал думать о Миртл как о «грязнокровке». Не так, как летом, когда считал её происхождение досадной помехой, на которую он готов закрыть глаза в обмен на вечную преданность, а как о чём-то, что просто… перестало иметь значение. Совсем. Он не имел понятия, как это произошло, — что уже само по себе было пугающе, ведь он никогда ничего не делал случайно, проживая жизнь в череде сложных, продуманных схем и ритуалов. Мало что ещё изменилось в его восприятии её с той первой ночи в библиотеке — он по-прежнему считал её раздражающей, безмерно преданной, трагичной и изнуряюще эмоциональной, — но факт её магловского рождения, то, что должно было быть для него анафемой, табу, исчезло из уравнения. Это противоречило всякому здравому смыслу! Или, успокаивал он себя, пока плыл на свой первый урок зельеварения (увещевания Абраксаса, что ему стоит остаться в постели, а он скажет Слизнорту, что Том болен, остались без внимания), возможно, это было… рационально. Маглов было больше, чем волшебников, в соотношении сто к одному, и хотя их можно было сдержать массовой магией, когда у них были только пики и длинные луки, теперь у них были бомбы, самолёты и горчичный газ. Многие начинающие Тёмные Лорды пытались их истребить и терпели оглушительную неудачу. Их просто так много, упрямых и живучих, как одуванчики, что любой, кто пожелает стереть их с лица планеты, должен будет посвятить всё своё время только этому, постоянно ввязываясь в стычки с теми волшебниками, чьё единственное политическое мнение заключалось в том, что «маглы милые и их следует держать в счастливом неведении». Вместо того чтобы раздвигать границы магии и власти, пока обе эти категории не станут нерелевантными. В конце концов, думал он, распаковывая свой котелок, взгляни на Грин-де-Вальда. «Пророк» мог называть его цели геноцидными, но в его рядах было множество полукровок, маглорождённых и даже сквибов, некоторые даже у его правой руки, и никто из здравомыслящих, кажется, не сомневался, что он — нынешний обладатель заветного титула величайшего тёмного волшебника в мире. Лорд Волдеморт — который, честно говоря, считал поведение Грин-де-Вальда немного показушным и театральным — легко мог превзойти его. И для этого ему понадобятся не только чистокровные. Идеи Грин-де-Вальда — которые, размышлял лорд Волдеморт, имея в виду образ несомненно магловского короля, были слегка слишком иконоборческими, чтобы прижиться в консервативной Британии — можно было легко улучшить, если быть готовым использовать для этого… немного грубой силы. Проблема была в том, что чистокровное население, со своими балами, летающими лошадьми и одержимостью браком, подсело на остаточные эффекты аристократии, к которой оно когда-то принадлежало и от которой было вынуждено отказаться, когда Вильгельм III подписал Международный Статут о Секретности. Но именно поэтому вся страна атрофировалась — каждое действие Министерства, казалось, оправдывалось словами «ну, мы всегда так делали», несмотря на то, что лорд Волдеморт прочитал каждую книгу о магической политике в библиотеке, и половина из них всё ещё не имела для него никакого логического смысла. У них не было политических партий, профсоюзов (его попытка объяснить Абраксасу, что если тот будет щёлкать пальцами перед гоблинами каждый раз, когда ходит в банк, единственное, что поддерживает экономику, может объявить забастовку, была встречена вопросом, не солнечный ли у него удар), внятной теории государства. Не было кинотеатров, танцзалов или современных театров. Мода не двигалась с 1900 года. Работа доставалась тем, у кого были определённые фамилии. Или, как постоянно напоминал ему Слизнорт, тем немногим счастливчикам с магловскими отцами и связями с обладателями этих фамилий. Всё это нужно было смести и построить заново. Он всегда это знал, но был готов держать своих последователей на стороне, притворяясь, что его цели — олигархия старых родов. Теперь он яснее видел, что нужно будет сделать: он установит себя верховным правителем в мире, построенном на основах чистой магической силы. У каждого будет своё дело, как и сейчас, но это будет сила, а не кровь, которая определит, кто поднимется, чтобы сидеть рядом с ним, когда он воцарится в величии. И это будет истинное величие. В конце концов, у коммунистов была довольно… внушительная эстетика… И ему понадобятся именно маглорождённые, осознал он, когда Слизнорт вкатился в класс, за ним подпрыгивал котелок с переливающейся перламутровой жидкостью, если он собирался превратить магическую Британию в технократию. Его чистокровные друзья имели лишь самое смутное понятие о том, как работают радио и граммофон. Адаптация телефона и телеграфа к магическим нуждам — и тем самым устранение использования сов для отправки писем, что он считал бессмысленным и антикварным, — потребует людей, понимающих магловскую инженерию. Гоблинов нужно будет заставить понять концепцию чековых книжек. Учителей нужно будет заставить понять полезность авторучек. Нужно будет построить кинотеатры и создать магическую целлулоидную плёнку, не в последнюю очередь для показа пропагандистских фильмов. Это не будет слишком сложно, вспомнил он разговор с мистером Уорреном летом: модифицировать проявительные зелья, оживляющие магические фотографии, чтобы придать магическому фильму уникальный характер, далеко превосходящий магловскую версию. Мистер Уоррен много знал о фотографии. Он мог быть полезен. Слизнорт что-то бормотал о том, что им придётся делать большой проект в летнем семестре. Том планировал глубокое погружение в различные редкие яды, но, может, стоит сменить курс? На что-то более… технологичное? — Ну что, мальчики и девочки, — провозгласила сама великая туша, сияя у своего котла, от сверкающей поверхности которого поднимались закрученные спирали дыма. — Кто-нибудь может опознать это зелье? — Это Амортенция, сэр, — подобострастно сказал Абраксас, пока несколько девушек на задних рядах смущённо хихикали. Лорд Волдеморт отключился, когда Слизнорт начал очередную нудную тираду о любовных зельях и их коварных опасностях. Он отвлёкся на какой-то неуловимый запах — смесь старых книг, сладкого молочного чая и чего-то цветочного, медового, похожего на аромат роз. Знакомый, но он не мог его точно определить или вспомнить источник.

***

Обещание Тарквина, что его присутствие на «Грандиозной предвалентиновской вечеринке» Слизнорта («о, разве я не упомянул, что она будет на тему Дня всех влюблённых?»), положит конец всем его «бедам», оказалось большой, жирной, наглой ложью. Лорд Волдеморт должен был это предвидеть, но позволил себя обмануть наивной идеей, что верные слуги не должны лгать своему будущему господину. Во-первых, сбежав с вечеринки в ту же минуту, как Слизнорт упомянул о танцах под живой оркестр, он был обнаружен крадущимся в кладовой зельевара Антонимой Тремблей, которая, к несчастью — и, он был почти уверен, намеренно, — неправильно истолковала его выбор места не как отчаянную попытку спрятаться, а как некий романтический, многообещающий намёк. Она продолжила бросаться на него с такой силой и решимостью, что опрокинула контейнер с мяконогом на пол, пока он стоял застывший на месте, ошеломлённый, как маглорождённый, столкнувшийся лицом к лицу с Василиском. К несчастью, как раз в тот момент, когда его тело наконец очнулось, решило, что оно не совсем против происходящего, и велело ему экспериментально, из любопытства, пощупать её упругую задницу, дверь кладовки с треском распахнулась. Он оказался лицом к лицу с разъярённым Эдмером Эйвери, который — как он выкрикивал следующие пятнадцать минут прямо в лицо лорду Волдеморта — был наполовину влюблён в Антониму с начала семестра и теперь был полностью и безоговорочно предан решением своего «друга» — хотя, конечно, настоящий термин был «господина» — целоваться с ней за его спиной. Великодушное заявление лорда Волдеморта, что Антонима для него ничего не значит и что он будет счастлив видеть, как она и Эдмер ускачут вместе в закат, принесло ему два симметричных синяка под глазами. Оба — от неё. (— Ну, это было довольно бесчестно с твоей стороны, — непостижимо сказал Тарквин на следующее утро, пока лорд Волдеморт прижимал к глазу мешочек со льдом и стонал. Абраксас и Ромул согласно кивнули.) Во-вторых, казалось, не было спасения от того факта, что его Рыцари Вальпургиевой Ночи, все изначально подчинившиеся ему из-за неудержимой веры в его величие и тёмную мощь, теперь были гораздо менее склонны проводить время, выслушивая его лекции, или изучать запретные ритуалы, или планировать развязать разврат и хаос в стенах замка. Нет, в эти дни все, о чём они могли думать, — это девушки. И это сводило его с ума. Он больше не мог спокойно исследовать процесс разделения своей души на семь частей, потому что Абраксас решил, что Запретный отдел — самое романтичное место в замке, чтобы провести вечер, обнимаясь и перешёптываясь с Валентином Бладом. Он больше не мог собрать всех Рыцарей, чтобы наставлять их в своей мудрости, потому что Ромул и Яго не могли находиться в одной комнате друг с другом без немедленных драк с тех пор, как Мод Дюамель бросила одного ради другого. Он больше не мог вести свои любимые вдохновляющие речи, пока они готовились ко сну, потому что спальни, казалось, превратились в крутящуюся дверь его сверстников и их несущественных проблем: какие безделушки купить своим девушкам, почему их девушки необъяснимо злятся на них, считает ли он правдой, что Лео поцеловал Вальбургу Блэк за «Тремя мётлами», и кто красивее — Миранда Кэрроу или Эйлисад Тревес. Когда приближалась Пасха, и Абраксас попытался заставить его подписать контракт — кровью, что любой уважающий себя тёмный волшебник скажет вам, это единственное, чего никогда нельзя делать, — что они все к концу календарного года избавятся от девственности, лорд Волдеморт знал, что последние остатки его здравомыслия вот-вот порвутся, как гнилая верёвка. — Для тебя это не будет сложно, Том, — сказал Абраксас, приняв его зарождающуюся, кипящую ярость за чувство сексуальной неадекватности. — Половина школы в тебя по уши влюблена. Тебе просто нужно сказать кому-нибудь, что ты заинтересован, и всё. — Холодная и неприступная игра была очень успешной, — добавил Ромул, — но пора попробовать что-то более… прямое. Наступательное. — Это не игра, — резко сказал лорд Волдеморт, отлично зная, что это была самая сложная и тонкая игра из всех. — И я устал от этого разговора. Каждый чёртов день. Рыцари переглянулись, провели какое-то безмолвное совещание взглядами, в результате которого Абраксас был снова выставлен вперёд как их неофициальный лидер. — Послушай, — искренне, почти сочувственно сказал он. — Может, это потому что ты… ну, ты знаешь. — Он сделал неопределённый, но красноречивый взмах запястьем. — Потому что в магическом мире это не запрещено. Тебе не пришлось бы притворяться. И, между нами, Альфард Блэк, кажется, от тебя без ума. Он постоянно о тебе спрашивает. Лорд Волдеморт, не говоря ни слова, швырнул тяжёлую хрустальную лампу со своего прикроватного столика прямо в его сияющую, самодовольную блондинистую голову.

***

В начале июня лорд Волдеморт открыл Тайную Комнату впервые с тех пор, как его прошлые атаки провалились, хотя и клялся себе заняться этим в первую же учебную неделю. Он просто был так… занят. Хотя не мог толком сказать, чем именно. На этот раз он сделал это только ради пяти минут абсолютного покоя. — Ты выглядишь усталым, — прошипела Василиск, пока он лежал ничком на ледяном мраморном полу перед гигантской статуей Слизерина. — У меня был… трудный год. Она ткнула его своей чешуйчатой, величественной мордой. — Мой вид выбирает себе партнёров, когда достигает твоего возраста. Жизнь становится легче переносить, когда рядом есть кто-то ещё, кто позаботится о тебе. Тебе стоит подумать об этом. — Хватит с меня этих разговоров от остальных моих так называемых друзей. Не хочу слышать это от тебя. — Как хочешь, — сказала она и скользнула в тёмный бассейн с ледяной водой, оставив лишь рябь. Лорд Волдеморт слушал успокаивающий звук её плескания, его разум блаженно спокоен впервые за многие месяцы. — Погоди, — сказал он, внезапно садясь. — У тебя же нет партнёра. — Салазар не подумал обеспечить меня им. Мне было ужасно одиноко все эти последние… тысячу лет. — Ох. Тени от факелов танцевали по каменному лицу статуи и по грудам останков, оставленных Василиском за тысячелетие дрожи в миле под замком, где она выживала на крысах и случайных троллях. Мысль о том, что ей могло быть одиноко, никогда бы не пришла ему в голову. В конце концов, он сам никогда не был одинок, даже когда был вынужден существовать в приюте, ненавидимый и без единого друга. Хотя… — Что-то беспокоит, малыш? — вздохнула она, пробуя воздух раздвоенным языком. Он не был, строго говоря, счастливым ребёнком. Даже если он наслаждался часами, проведёнными в ежедневных блужданиях по Лондону, он никогда не мог до конца избавиться от колющего, холодного ощущения под рёбрами, когда возвращался и видел других детей, играющих в тесных, шумных группах. Он просто всегда предполагал, что это ярость — на их медлительность, липкие руки и глупость. Но могло ли это, возможно, быть… ревностью? Конечно нет. Нет. Лорду Волдеморту не нужны были друзья. Он родился один и умрёт один — то есть, если не осуществит свой гениальный план с крестражами. У него никогда никого не было, и он никогда ни в ком не нуждался. Его вполне устраивало, что так и будет продолжаться. Просто… Остальные мальчики его года, казалось, были вполне счастливы со своими девушками. И девушки были привлекательно преданы, готовы слушать их и поддерживать. Это качество ему нравилось в людях. — Просто гипотетически… — начал он, игнорируя тот факт, что знал: Василиск делала свою змеиную версию самодовольной ухмылки. — Да-а-а? — Если бы кто-то… хотел бы найти партнёра… — Да-а-а? — Как бы этот кто-то… ну, ты знаешь… начал? Просто гипотетически, разумеется. — Разумеется. Она подползла и положила свою элегантную, тяжёлую голову ему на макушку. — Ты должен принести ей мышь. Красивую, жирную. Она звучала исключительно довольной собой, но даже лорд Волдеморт, с его ограниченным социальным опытом, знал, что большинство женщин бросятся бежать прочь, если им преподнести мёртвого грызуна. Ему пришло в голову, что это могло стать проблемой на этом новом, неисследованном этапе его планов — что единственное живое существо, которому он доверял как эмоциональному доверенному лицу, была, буквально, тысячелетней гигантской змеёй. Но это всё равно был лучший совет, чем когда-либо давал Абраксас…

***

Он поразил цель в предпоследний день семестра, отправив посылку без обратного адреса. В последний день семестра он нашёл её сидящей на берегу Чёрного озера под палящим, почти летним солнцем, пока гигантский кальмар лениво махал щупальцами у самой поверхности воды. Она заливалась слезами. Этого он не ожидал. — Что случилось? — спросил он, пытаясь сохранить голос ровным, невыразительным. — Кто-то прислал мне коробку сахарных мышек, — завопила Миртл, вытирая лицо рукавом, — и… Лорд Волдеморт был вполне уверен, что его сердце на мгновение перестало биться. — И что? — сказал он, осознавая, что говорит нехарактерно быстро и резко. — Ты не хотела их? Что с ними не так? В «Сладком королевстве» сказали… то есть я слышал… что они одни из самых популярных товаров? Миртл смотрела на него так, будто он говорил на древнегреческом. Ему это не особо нравилось, но по крайней мере это означало, что она перестала рыдать. — Конечно, я хотела их, — сказала она, как будто это было само собой разумеющимся. — Они были чудесные. Такие милые. — Тогда почему ты расстроена? — Олив видела, как я открываю их, и сказала, что их, должно быть, прислали по ошибке. А когда я сказала, что на открытке было моё имя, она сказала… она сказала, что мне не стоит их есть, потому что я и так ужасно выгляжу в этих шортах, не нужно набирать ещё больше веса. — Олив Хорнби — законченная идиотка, — холодно констатировал он. Это стало его частым, почти рефлекторным заявлением в последнее время. — Олив права, — уныло сказала Миртл, разворачивая ноги из-под себя. На склоне, где её шея переходила в круглое, мягкое плечо, играл румянец от солнца. — Я ужасно толстая и всегда была такой, и даже если бы я могла это изменить, я всё равно осталась бы низкой, коренастой и бестолковой. Не знаю, зачем я вообще ношу такое, — она сделала беспомощный жест в сторону своих шорт из мятого красного ситца в горошек. — Я в них никогда не выгляжу хорошо. Они идут только девушкам со стройными, длинными ногами. — Это неправда, — сказал он, и слова прозвучали резче, чем он планировал. — Тебе не нужно мне лгать, Том. Ты же мой друг. — Я не лгу. Ты выглядишь… совершенно нормально. Миртл вздохнула и пошевелила пальцами ног — маленькими и розовыми на концах её широких, квадратных ступней. Её укусила мошкара за ногу, чуть выше нежного изгиба колена, и укус выделялся — припухший и красный — на бледности её кожи. Она пошевелилась, чтобы почесать его, и её нога затряслась — мягко, податливо, прекрасно, как перина или тот бледный бланманже, который возвращает здоровье, когда ты болен, — и его дестабилизирующе, сокрушительно охватил внезапный, яркий вопрос. Вопрос о том, каково было бы провести губами от выступа её косточки на лодыжке вверх, по икре, до вершины её мягкого, округлого, как подушка, бедра. — С тобой всё в порядке? — спросила Миртл, наклоняясь к нему. Её брови сошлись от беспокойства. — Ты выглядишь немного… лихорадочным. И покраснел. — Нет. Да. Я чувствую себя не очень хорошо. Она тут же положила свою горячую, маленькую руку ему на лоб. Прикосновение обожгло, как раскалённый уголь. — Может, у тебя тепловой удар. Надо в тень. — Да, — хрипло согласился он. — Должно быть, так оно и есть.

***

Его в полубессознательном состоянии нашёл Абраксас, когда он шатался обратно в гостиную Слизерина с затуманенным взглядом. Рыцари Вальпургиевой Ночи после краткого совещания приняли исполнительное решение, что он явно не в состоянии присутствовать на заключительной, грандиозной вечеринке Слизнорта — не в последнюю очередь потому, что ещё один раунд с разъярённой Антонимой Тремблей, вероятно, добил бы его окончательно, — и его почти на руках препроводили к мадам Помфри. Та диагностировала у него тепловое истощение, сильный недобор веса и анемию, приказала провести ночь в больничном крыле и влила в него двадцать разных флаконов питательных и укрепляющих зелий. Гораций Юджин Флаккус Слизнорт так никогда и не узнает, что Том Риддл планировал целый год загнать его в угол на одной из вечеринок и задать вопрос о возможности разделения души на семь частей. Просто его постоянно что-то отвлекало. Сам Том осознал это упущение только тогда, когда «Хогвартс-экспресс» уже проходил мимо шпилей Оксфорда. Он сказал себе, что сделает это в следующем году. Обязательно. По причинам, которые нам ещё предстоит узнать, он этого так никогда и не сделал. Но в тот момент, под мерный стук колёс, всё было хорошо.