Глава 8: Солёная вода

Тонкие, изящные пальцы Домитианы впились в его плечи, как когти хищной птицы. — Том, ты должен меня выслушать, — сказала она, и её голубые глаза, обычно томные, сейчас стали холодными и твёрдыми, как сталь. — Абраксас считает, что тебя… опоили. Любовным зельем. Это единственное объяснение. Том даже не поднял головы, продолжая методично расставлять чашки на подносе. — Нет. — Том, буквально нет другого объяснения твоему поведению! Ты уничтожаешь свою жизнь! — Я делаю то, о чём ты сама мне подсказала, Домитиана, — он, наконец, поднял на неё взгляд, и в нём не было ни капли тепла. — Живу в лачуге. И собираюсь жениться на грязнокровке. Ты довольна? — Жениться? Том, это безумие! Ты себя слышишь? — Со мной всё в порядке. И Абраксас может прийти и поговорить со мной сам, если он так чертовски обеспокоен моим состоянием. Не понимаю, зачем нужно было посылать тебя в качестве парламентёра. — Я пришла по собственной воле, — прошипела она, приближаясь. — Я беспокоюсь о тебе, Том. Неужели это так трудно принять? — Не беспокойся. Всё в порядке. Она сделала глубокий вдох, меняя тактику. — Слушай, — сказала она мягче, почти ласково, — я совершила ошибку прошлой весной. Теперь я это вижу. Я знаю, ты гордый, ты хочешь всего добиться сам, своими руками. Мне не следовало пытаться втянуть тебя в работу, которую ты не хотел. Мне плевать. Продолжай работать в своём маленьком магазинчике среди этих грязных проклятых вещей. У меня достаточно денег на нас обоих. Мы просто будем… очень современными. Прогрессивными. Я буду богаче. Тебе не придётся ничего делать. — Я не вернусь к тебе, — ровно сказал он. — Но я люблю тебя, — выдохнула она, и её голос дрогнул. Том издал короткий, резкий смешок. — Как совет: никогда не иди на сцену. Ты ужасная актриса. — Я не притворяюсь! — воскликнула она и, прежде чем он успел среагировать, переплела свои бледные руки у него за головой и жадно прижалась губами к его губам. Том оттолкнул её от себя — возможно, чуть сильнее, чем следовало. Она с глухим стуком врезалась спиной в дверь его каморки, её безупречные волосы растрепались и закрыли лицо. — Ты серьёзно? — прошипела она, её глаза горели обидой и яростью. — Ты готов вышвырнуть всех, кто действительно заботится о тебе и хочет помочь тебе, ради неё? — Вали из моей квартиры, Домитиана. — Она знает? — выкрикнула она, не двигаясь с места. — Знает, что ты когда-то пытался убивать таких, как она? Что ты стоял в коридорах и мечтал об их смерти, пока они не окаменели в больничном крыле? — Она знает, что я сожалею о многом в своём прошлом, — холодно ответил он. — Мы все тогда уважали тебя! — её голос сорвался на визг. — Как низко ты теперь пал. Ради чего? Он смотрел на неё, и его тонкие губы кривились от мрачной забавы. — Ты действительно не понимаешь, как вести романтические разговоры, правда? Ты пыталась сделать мне предложение дважды, и каждый раз это была катастрофа. Уходи, пока ты ещё можешь сделать это без синяков. Она выбежала вон, не сказав больше ни слова, и с такой силой хлопнула дверью, что одно из треснутых оконных стёкол, которые он так и не смог починить, разбилось вдребезги, и кусок черепицы, сорвавшись с крыши, с грохотом рухнул вниз, в переулок. Том вздохнул, глядя на осколки. Домовладелец, без сомнения, вычтет это из его и без того мизерного залога.

***

Он нервно проверил свои наручные часы. Миртл опаздывала уже на двадцать минут. Этого никогда не случалось. Она была раздражающе, до зубовного скрежета пунктуальна и ужасно пилила его, если он смел опаздывать хотя бы на минуту. Может, ему стоило встретить её в «Дырявом котле», а не предполагать, что она сможет сама найти дорогу сюда. Лютной — не самое безопасное место для шестнадцатилетней ведьмы, чтобы бродить в одиночестве… Он уже готовился начать по-настоящему беспокоиться — чувство, которое он ненавидел и не узнавал в себе, — когда пухлая, взъерошенная почтовая сова (её глаза, к его внезапному раздражению, были того же круглого, «блюдцеобразного» размера, что и очки Миртл; Боже, он действительно сильно влип, если даже совы его об этом напоминают) приземлилась на его гнилой подоконник. В её когтях было письмо, конверт которого, казалось, был обильно залит слезами.

***

Это была довольно милая, стандартная записка о расставании, учитывая обстоятельства. Полная банальностей вроде «мы просто не подходим друг другу» и «надеюсь, мы останемся хорошими друзьями». Конечно, это всё равно привело его в состояние тихой, кипящей ярости. Он был таким дураком. Ослеплённым её красивыми словами о том, какой он «хороший», «добрый» и «замечательный». Он позволил себе поверить, что может сбросить свою судьбу, как змея сбрасывает старую, тесную кожу, и осесть навсегда с ней в объятиях. В ту ночь в Выручай Комнате, когда у него был лучший, самый спокойный сон в его жизни, он чувствовал себя… цельным. Как он мог позволить себе — тому, кто однажды должен был раздвинуть границы самой магии и заставить само время преклонить колени, — быть охваченным мыслями, пугающими в своей мещанской обыденности? Мыслями о золотом кольце на пальце, о коте на коленях у камина, о болтовне с тестем о дурацких крикетных матчах, пока Миртл суетится вокруг пары пухлых, черноволосых детей? Это противоречило всякому здравому смыслу. Это оскорбляло его кровь, его наследие. Это бесчестило великие планы, которые он вынашивал с того самого момента, как впервые взял в руки волшебную палочку: стать однажды могущественнее любого живущего волшебника. Она, должно быть, почувствовала это. Должно быть, поняла. По тому глупому, пустому, преданному взгляду, которым он смотрел на неё всю обратную поездку в поезде, заворожённый веснушками на её лице и сладким вкусом кексов на её губах. Она поняла, что он влюбился в неё так же нелепо и сокрушительно, как Хьюберт Фоули в своё время влюбился в каменный пол входного зала, разбиваясь на мелкие кусочки в тот самый момент, когда она ответила на его поцелуй. Его сердце было вырвано из груди и положено, всё ещё бьющееся, на ладонь её крошечной руки. Она, должно быть, ужаснулась, когда он провёл свою первую ночь без неё, погружённый в очень приятные, навязчивые воспоминания о том, как она извивалась под ним. Она осознала, что он — тот самый тип жалкого, нуждающегося тупицы, которому подарили один идеальный поцелуй, и он тут же побежал и заказал церковь. И зачем ей это нужно? Она была молода, красива (да, чертовски красива, наплевать на дурацкие стандарты чистокровных), амбициозна и храбра. А он был просто… летним увлечением. Ошибкой. Перед тем, как она осядет с тем типом мужчины, который зарабатывает настоящую зарплату, имеет настоящую семью и может дать ей уютный домик с садом, полным роз. Кто бы не испугался, узнав, что в них влюбился мужчина, не имеющий ничего ни в одном из миров? Кто бы не сбежал, обнаружив себя объектом обожания какого-то никчёмного сироты из приюта? Он пролежал в постели следующие три дня, несчастно уставившись в застеклённое свидетельство о браке, которое он хранил над изголовьем кровати. Оно гласило, что Томас Фитцуильям Риддл и Меропа Гонт были соединены законным браком 7 сентября 1925 года в ЗАГСе Ливерпуля. И он чувствовал, впервые за много лет, глубокое, почти мистическое родство со своим отцом. В конце концов, теперь он точно знал, каково это — быть опутанным чарами ведьмы. Чувствовать, как твоя воля, твоя гордость, твоё будущее растворяются в её присутствии.

***

Берк что-то монотонно бормотал о доспехах гоблинской работы, пока Боргин, старый пропойца, дремал за своим столом, пустая бутылка из-под огневиски стояла рядом с его локтем. Том сидел с бухгалтерской книгой перед собой, но не видел цифр. Он рассматривал какое-то древнее ожерелье на бархатной подставке — золотое, сверкающее крупными бриллиантами, смертельно проклятое, как и всё в этом магазине. На солнечном свету, пробивающемся сквозь грязное окно, оно сверкало точно так же, как Миртл в ту ночь, когда он впервые её поцеловал. Умирающее солнце тогда озарило её, как свеча паломника — позолоченную икону в старинном соборе, заставляя её медовые волосы сиять, как золотая парча, а её очки, её нежные ореховые глаза за ними — сверкать. Общее мнение, которое все его так называемые «друзья» постарались донести до него за последние три года, заключалось в том, что она уродлива. При всех их различиях во вкусах и технологиях, волшебники, казалось, жаждали, чтобы их ведьмы выглядели как голливудские звёзды с рекламных плакатов: с длинными, блестящими волосами, пухлыми, накрашенными губами и стройными, загорелыми телами с осиными талиями. Миртл — с её кремовой, молочной кожей, невысокая, мягкая и аппетитно округлая — была так же далека от этого шаблона, как только возможно. — Поверь мне, — сказал Августус Руквуд, когда Тома затащили в паб «Кабанья голова» под конвоем Абраксаса, чтобы «отпраздновать» конец его «неподходящей и унизительной связи», — есть симпатичные маглы. Я бы, например, прополз по половине Священной Двадцатки, чтобы добраться до Бетти Грейбл. Но она… она не из их числа, старина. Смирись. Том закончил тот вечер лицом вниз в сточной канаве, напившись, как самый последний сапожник, лишь бы занять свой разум чем-то, кроме холодного, расчётливого желания убить каждого из них медленной и мучительной смертью. Одна из проституток с нижнего этажа, вздыхая, помогла ему добраться до постели, предусмотрительно оставив мусорное ведро рядом, чтобы использовать, когда он проснётся посреди ночи от дикой тошноты. Они все ошибались, бушевал он про себя, пока день за днём разбирал пыльные чеки, слушал жалобы скупых клиентов и варил себе безвкусный капустный суп каждую ночь в своей холодной каморке. Он никогда не видел видения, столь же совершенного и чудесного, как Миртл в тот момент на трибунах, вся освещённая красным и золотым. Она выглядела, осознал он, очень похоже на «Даму с горностаем» да Винчи. С ней, с её лунообразным, ренессансным великолепием — мягкий подбородок, тонкие, но выразительные губы, безмятежный лоб. Это была та красота, что была глубоко немодна и не ценилась в этом сумасшедшем веке, но некогда была той красотой, из-за которой мужчины начинали войны и возводили соборы. Какая же это была ирония, подумал он в тот момент, когда нежная кожа впервые коснулась его пальцев, что он когда-то, в своей безумной гордыне, рассматривал возможность вложить свою расколотую душу в бездушную книгу. Она, сама того не зная, нашла для него гораздо более подходящий, гораздо более живой сосуд. — Осторожнее, Том, — проворчал Берк, вырывая его из задумчивости. — Эта старая табакерка снова пытается тебя укусить.

***

— Почему ты всё время хандришь? — спросил Ромул Лестрейндж однажды, когда ледяной февральский ливень барабанил по пыльной витрине магазина. — Я не хандрю, — ответил Том, не отрываясь от кучи галлеонов, кнатов и сиклей, которые он уныло сортировал уже битый час. — Ты хандришь, — упрямо повторил Ромул. — Ты был просто несчастен последние несколько месяцев. Ты больше не выходишь с нами. Не отвечаешь на письма. Ты хмурился всю свою вечеринку по случаю дня рождения в дорогом ресторане, который организовал Абраксас. — В который хотел пойти Абраксас. Я — нет. Я был против этой идеи с самого начала. — Это был единственный способ вытащить тебя из этого мерзкого, проклятого магазинчика! — Я был занят, Ромул. У меня работа. — Том, ты даже не изучаешь толком тёмную магию больше. Грин-де-Вальд наконец-то заперт в Нурменгарде, его империя рухнула. Это твой шанс, чтобы подняться! — Я изучал. Иногда. — Не очень усердно, судя по всему! Мы никогда тебя не видим! Том промолчал. Потому что правда была в том, что он задерживался на работе каждый вечер допоздна, выискивая любую мелочь, лишь бы избежать необходимости возвращаться в свою ледяную, пустую комнатушку. Лишь бы избежать уединённой трапезы из капустного супа и удручающего, горького одиночества. — Тогда уволься оттуда! — воскликнул Ромул. — Моё предложение помочь тебе всё ещё в силе, Том. Моему отцу нужен управляющий имением, и я уверен… — Я не хочу милостыни, Ромул, — резко оборвал его Том. — И не трогай это, — добавил он, заметив, как рука друга потянулась к изящной шкатулке. — Оно проклято. Сильно. — Здесь всё проклято, Том, — вздохнул Ромул, убирая руку. — И это не милостыня, чёрт возьми. Тебе всё равно придётся работать, и немало. И он платил бы тебе чертовски лучше, чем этот скряга Берк. Ты мог бы снять настоящую квартиру. Такую, где окна действительно закрываются и не пропускают ветер. — Моя квартира в полном порядке. — У тебя весь прошлый месяц была такая сильная инфекция грудной клетки, что ты кашлял кровью! Тебе стоит перестать быть таким чертовски гордым! Том горько, безрадостно рассмеялся. Он не был гордым. Он, по-видимому, был совершенно готов унижать себя, написав Миртл десятки писем — иногда ежедневно в первые недели, — в отчаянной, жалкой попытке получить хоть кроху внимания от неё. Каждое письмо возвращалось обратно нераспечатанным, с холодной, официальной пометкой почтовой совы. — Ты знал, — сказал Ромул, меняя тему и рассматривая этикетку на старом, сломанном Исчезательном шкафу с привычной, аристократичной холодностью, — что Домитиана только что обручилась? По крайней мере, я так слышал от Вальбурги. С одним из мальчиков Мальсиберов. Кажется, самым скучным и занудным. Это долго не продлится. Том продолжал методично сортировать монеты. — Рад за неё. — Боже мой, Том, ты даже не слушаешь меня! Я пытаюсь поддержать светскую беседу! — Не трогай этот шкаф, — машинально ответил Том. — Он тоже проклят. И, кажется, ядовит.

***

К Пасхе он принял трудное, но необходимое решение: отказаться от бесплодной печали и попробовать старую, добрую, проверенную ярость. В конце концов, Миртл, вероятно, в полной мере использовала своё внезапно появившееся свободное время — раз уж она, по-видимому, так неспособна написать ему хоть строчку, — чтобы обойти всех сальных, никчёмных мальчишек в замке. Она, вероятно, уже нацелилась на каждого из тех жалких маленьких грубиянов, кого когда-то хотела, чтобы он уничтожил. Может, она сейчас посылает Реджинальду Чайву, этому надушенному болвану, любовные письма. Или нежно проводит пальцами по шрамам Хьюберта Фоули. Или, что хуже всего, приводит Мервина Бэгга, этого невыносимого маленького сопливого идиота, на которого он когда-то натравил взгляд Василиска на пятом курсе, в их Комнату, чтобы осквернять её своими никчёмными прикосновениями. Пришло время и ему, наконец, быть эгоистом. Вспомнить, кто он есть на самом деле. Он смотрел в своё тусклое, треснутое зеркало на острые, как лезвия, кости своего лица. Он собирал маску обратно — ту самую ледяную, непроницаемую, могущественную маску, за которой он прятался долгие годы, пока Миртл одним летним днём не сорвала её с него в глубине его пещеры и не швырнула в кристально чистое озеро. Он выглядел… больным. Он думал об этом отстранённо. Тоньше и бледнее, чем когда-либо — неудивительно, что все старушки в магазине Берка любили суетиться над ним и подсовывать печенье. Он излучал ауру человека, который хронически не ест и не спит как следует. Тёмные, глубокие круги залегли под глазами, челюсть была вечно сжата, а губы застыли в постоянной, недовольной гримасе. Он носил свой единственный чёрный костюм на работу и свою единственную чёрную мантию — повсюду. Цвет вымывал те крохи здоровья, что ещё оставались в его лице. Его это не беспокоило. Никто не ожидает, что великий Тёмный Лорд будет выглядеть отдохнувшим и румяным. Он накинул тяжёлый плащ на свои острые, как у мальчишки, плечи и отправился на встречу с оставшимися Рыцарями в «Ободранный Труп», чрезвычайно грязный паб для чрезвычайно грязных, тёмных делишек. Лорд Волдеморт снова восстал из пепла.

***

Он понял, что был слишком нетерпелив, чтобы пытаться создать свой первый крестраж прямо в школе. Это была ошибка незрелости. Сейчас, рассматривая через увеличительное стекло прекрасное старинное кольцо — принадлежавшее, настаивал продавец на последней ярмарке, самой Королеве Кирке, — он чувствовал себя иначе. Он был бы счастлив использовать любое убийство, чтобы сделать себя бессмертным. Но на этот раз он позаботится, чтобы жертва была значимой. Особенной. Ритуал требовал силы эмоций, раскола души. Колокольчик над дверью магазина вдруг резко звякнул, и он поднял глаза, готовый к очередному скучающему покупателю. В дверях стоял Альбус Дамблдор. Одетый в ослепительно яркий, кричащий набор горчично-жёлтых мантий, которые ужасно контрастировали с его седыми волосами и длинной бородой, он с вежливым, профессиональным интересом рассматривал мумифицированную Руку Славы на витрине. — Могу я помочь вам, сэр, — процедил сквозь зубы лорд Волдеморт, и его голос звучал ровно, как стекло. — Ах, Том, — сказал Дамблдор, и его пронзительный синий взгляд устремился на него из-за полумесяцев очков. Лорд Волдеморт мгновенно перестроил свои мысли, сделав их безмятежными и пустыми, как лист бумаги. — Я надеялся, что вы или ваши уважаемые коллеги сможете найти достойный дом для этого предмета. — Он положил на пыльный прилавок волшебную палочку. — Мы действительно продаём подержанные палочки, — бесстрастно ответил Том, даже не взглянув на неё. — Что это? — Лавр, тринадцать дюймов. Сердцевина — волос из хвоста дракона. Очень упругая. — Хорошо. Много вы за неё не получите, предупреждаю сразу. Вяз сейчас в моде. Лавр — это так… прошлый век. — Даже несмотря на то, что это палочка, которая победила Грин-де-Вальда? Лорд Волдеморт замер. Его рука, протянутая к палочке, остановилась в дюйме от дерева. — Да, — спокойно подтвердил Дамблдор, наблюдая за его реакцией. — Она проявила себя довольно… необычайно. Сыграла ключевую роль в той знаменитой дуэли. — Тогда зачем вы её продаёте? — спросил Том, и в его голосе проскользнула тень интереса. — У меня есть новая, — загадочно ответил Дамблдор, и на его губах мелькнула лёгкая улыбка. Лорд Волдеморт уставился на него, лихорадочно обдумывая свои варианты, свои возможности. Эта палочка была артефактом невероятной силы и исторического значения. — Мне придётся поговорить с мистером Берком, — сказал он наконец, взяв себя в руки. — Мне не разрешено принимать такие решения без его одобрения. Он скоро вернётся. — Конечно, конечно. — Дамблдор кивнул, но не сдвинулся с места. Он продолжал смотреть на Тома с тем же изучающим, отеческим выражением. — Ты хорошо себя чувствуешь, Том? Выглядишь… немного бледным. Работаешь слишком много? — Прекрасно, сэр, — отрезал Том. — Никогда не чувствовал себя лучше. — Ты не жалеешь о своём решении не идти в Министерство? Талант, подобный твоему, мог бы найти там блестящее применение. — Ни на секунду, — твёрдо ответил Том. — Меня вполне устраивает моя нынешняя карьера. Дамблдор одарил его доброжелательной, всё понимающей улыбкой. Улыбкой, которая, как показалось Тому, видела его насквозь, до самого дна. — Что ж, удачи тебе, Том. Передавай привет мистеру Берку. И он вышел, оставив после себя лишь лёгкий запах лимонных леденцов и тревоги. Том тогда и там, глядя на захлопнувшуюся дверь и на лежащую на прилавке палочку, принял окончательное, ледяное решение. Это будет его жертва. Альбус Дамблдор. В конце концов, что может быть лучшим доказательством его абсолютного превосходства над Грин-де-Вальдом, чем убийство человека, который его победил? И что может быть более подходящим, более значимым началом его пути к бессмертию, чем уничтожение единственного человека, который всегда, всегда смотрел на него с этой снисходительной, всезнающей улыбкой? Он взял палочку в руку. Она была тёплой. И, на мгновение, ему показалось, что она пульсирует в такт его собственному сердцу.

***

Нужно было тренироваться, если он собирался стереть Дамблдора с лица земли. Тот был блестящим, опасным волшебником, как ни больно было лорду Волдеморту это признавать даже в глубине души. У него будет только один шанс, и он должен выполнить план — казнь — безупречно, идеально. Не могло быть места ошибке, когда речь шла о его собственной душе. Чтобы натренироваться, лорд Волдеморт решил вернуться к основам. К самому простому. — Ага, — сказал небритый, прокуренный колдун за прилавком в «Магическом зверинце» на Косой аллее. — Это наш кролик высшего класса, молодой человек. Может появляться из шляп, заставлять морковку исчезать и даже танцевать тарантеллу, если сначала дать ему послушать музыку. Три галлеона, и он ваш. — Мне не нужен магический кролик, — отрезал Том. — Мне нужен обычный, самый простой кролик. Продавец окинул его скептическим взглядом. — Ты уверен, приятель? Эти… ну, они мало что умеют. Только есть, спать и… ну, вы знаете, размножаться. — Это не проблема.

***

Кролик, рыжевато-коричневый и невероятно ленивый, сидел на его кухонном столе, уставившись в пространство своими большими, влажными глазами. Тисовая палочка Тома была наставлена ему прямо в голову. Они просидели в такой напряжённой позе почти час. — Я убью тебя, — спокойно сообщил ему лорд Волдеморт. — Просто настраиваю себя на это. Кролик моргнул и зевнул, обнажив мелкие, жёлтые зубки. Он смотрел отсутствующе, с полным, безнадёжным спокойствием. Он до боли напоминал Тому Миртл. И приближающуюся годовщину той ночи, что перевернула его мир. Он намеревался провести её, как подобает — в постели с большим количеством дешёвого алкоголя и, может быть, одной из весёлых девушек с нижнего этажа. В реальности же он, несомненно, проведёт её, свернувшись калачиком вокруг пачки нераспечатанных писем и слушая новую пластинку группы «Сломанные палочки» — «Моё сердце уничтожено адским пламенем». Кролик вдруг потянулся и обнюхал его лицо, смешно сморщив крошечный розовый нос. Лорд Волдеморт стукнулся лбом о стол и закричал от отчаяния.

***

— Если хотите завести питомца в этой квартире, придётся добавить ещё один сикль к арендной плате, — проворчал домовладелец на следующей неделе, жуя табак и подозрительно косясь на пушистый комок. — Ладно, — рявкнул Том, методично нарезая одуванчики в миску, пока кролик довольно скакал по полу у его ног.

***

— Ну, разве не прелесть? — сказал Абраксас, поднося великолепный, ослепительный бриллиант к свету в ювелирном магазине. — Перед таким она не сможет сказать «нет». — Она не сможет сказать «нет», потому что её отец лишит её наследства, если она откажется от выгодной партии, — лениво протянул Тарквин, разглядывая витрину с запонками. — Бриллиант просто… подслащивает сделку. — Ерунда! Это великая история любви! — возмутился Абраксас. Том рассеянно последовал за остальными Рыцарями из ювелирного, не обращая внимания на их перепалку о предстоящей помолвке Абраксаса, и вверх по улице к величественным белым стенам Гринготтса. Слизнорт написал ему на прошлой неделе, в очередной раз. Спрашивал, не хочет ли он приехать в Хогвартс на его традиционную рождественскую вечеринку. Письмо было полно нудного, обтекаемого пустословия о том, что если Том, вопреки всем мудрым советам, настаивает на работе в «торговле антиквариатом», то Слизнорт сделает своей личной миссией открыть для него собственное дело. «Боргин и Беркс», — писал он, и его похожий на сосиску палец, казалось, грозно соскакивал со страницы, — это не то место, где следует появляться молодому волшебнику, стремящемуся стать респектабельным. Том ответил ледяным отказом, а затем, в приступе отчаяния, выпил стакан — или пять — дешёвого бренди и написал второе письмо, отменяющее предыдущее. В нём он сообщал, что будет счастлив прийти и унижаться у ног Слизнорта целый вечер, и если можно было бы стратегически разместить омелу возле входа в гостиную Когтеврана, это было бы просто великолепно. За этим, конечно, последовало первое за семнадцать мучительных месяцев письмо, на которое Миртл соизволила ответить. В нём сухо, официально сообщалось, что да, она планирует пойти на вечеринку. С Айгором Бэгменом. Стихийная магия, вырвавшаяся из него в тот момент, разнесла стоящий в углу старый Исчезательный шкаф в мелкие щепки. К счастью, он смог свалить это на Боргина, который, по счастливой случайности, как раз валялся без сознания в камине. Том осознал, что стоит, разинув рот, перед стойкой в центральном, шумном зале Гринготтса, а какой-то измученного вида гоблин в полосатом костюме раздражённо щёлкает пальцами у него перед носом. За ним выстроилась длинная, нетерпеливая очередь. — Э-э… — сказал он, пытаясь собраться с мыслями. — Ваши друзья уже ушли с моими коллегами, сэр, — терпеливо, но с лёгким презрением сказал гоблин, критически оглядывая галлеон, который Том машинально сжимал в руке. — Вы желаете посетить свой сейф сегодня, сэр? — Э-э… нет. — Есть какая-то причина для вашего присутствия здесь, сэр? — У меня… нет здесь счёта. — Вы маглорождённый, сэр? — прямо спросил гоблин. Том вздрогнул, как от пощёчины. — По сути… да, — выплюнул он это слово, как яд. — И вы полагаете, что это обстоятельство каким-то образом мешает вам пользоваться нашими услугами? — Конечно… да? Гоблин посмотрел на него с усталым, скучающим выражением, которое, как понял Том, гоблины, вероятно, отрабатывали перед зеркалом веками. — Полагаю, все ваши друзья — чистокровные, сэр, и это, видимо, вызвало у вас какое-то… чувство неполноценности или ложные представления о нашей политике. — Я здесь не для психоанализа, — прорычал Том, чувствуя, как краска стыда и гнева заливает щёки. — Это банк, а не больница для душевнобольных. — Именно так, сэр, — невозмутимо согласился гоблин. — Это банк. Так не хотите ли открыть у нас счёт сегодня? Это займёт всего несколько минут. — Что вы имеете в виду? Гоблин театрально закатил глаза. — Это банк, сэр, как вы так красноречиво заметили, а не мавзолей для древних чистокровных семей. Мы принимаем любого клиента, желающего вести с нами дела и способного соблюдать наши правила. Независимо от его… происхождения. — Ох. — Том моргнул. — Мне это… не приходило в голову. — Я замечаю, сэр, — сухо заметил гоблин, протягивая ему стопку пергаментов, — что большинство волшебников — независимо от происхождения — не наделены большим финансовым чутьём. Заполните эти бланки. И, возможно, не хотите ли поговорить с кем-то из моих коллег о других наших услугах? Составление завещания, получение ипотеки на недвижимость… — Мне нечего оставлять по завещанию, — огрызнулся Том, хватая пергаменты. — И мне платят жалкие тридцать сиклей в неделю, так что сомневаюсь, что вы можете предложить мне что-то, кроме насмешек. Гоблин усмехнулся — острозубо, но не враждебно. — Я уверен, сэр, что смогли бы. Галлеон только укрепился по отношению к магловскому фунту во время последней войны. Я не говорю, что мы сможем предложить вам особняк вроде Малфой-мэнора, но если вы готовы рассмотреть обычный, скромный таунхаус в пригороде… у нас есть очень выгодные предложения для молодых, амбициозных клиентов.

***

— Это оно? — с плохо скрываемым ужасом спросил Абраксас, глядя на узкий, аккуратный викторианский дом в Кройдоне. Красный кирпич, белые наличники на окнах, небольшой эркер на первом этаже. Ключи от входной двери Том только что сжимал в руке с выражением невыразимого счастья. — Да. — Ты… ты уверен, что это точно то, что ты хочешь? — Это именно то, что я искал, Абраксас. В доме было три спальни, современный водопровод (о, чудо!) и большая кухня, которую можно было легко приспособить под лабораторию для зелий. Он собирался покрасить главную спальню в свой любимый изумрудно-зелёный и, может быть, посадить плетистую розу у двери. Экриздис, который послушно сидел у него на руках, жуя лист щавеля, должен был держать небольшой садик позади дома свободным от сорняков. Его даже не беспокоило, что в свидетельстве о собственности гордо значилось имя «Том Марволо Риддл». Или что ипотека составляла почти три четверти его зарплаты и следующие десять лет ему придётся жить буквально на хлебе и жире. Это была его цена. И он уж точно ни разу — ни разу — не подумал о том, что Миртл в эту самую секунду, возможно, садится за свой первый экзамен СОВ в Большом Зале Хогвартса. — Но он такой… крошечный, — ныл Абраксас, пока Том открывал дверь в узкий, но светлый коридор. — Зато он мой, — просто ответил Том.

***

«ПОЗДРАВЛЯЕМ РОМУЛА И АГРИППИНУ!» — гласил огромный, сверкающий баннер, паривший под потолком бального зала, пока только что обручившаяся пара кружилась в торжественном вальсе. Том сидел у дальнего конца бара, лениво потягивая эльфийское вино, пока невероятно пьяный Тарквин МакМиллан бессознательно пускал слюни на его плечо, приняв его за подушку. — Ты один из нас остался, — пробормотал Абраксас, подсаживаясь к нему с другой стороны и дыша перегаром огненного виски. — Единственный, кто всё ещё холост и не обручён. Позор. — Ты это уже говорил. Раз двадцать за вечер. — Ты… ик!.. должен жениться, Том. Это твой долг перед родом. — Ты и это уже говорил. — Помолвка Домитианы, кстати, расторгнута, — добавил Абраксас, меняя тему с пьяной непоследовательностью. — Окончательно. С тем занудой Мальсибером. Она его выгнала. — Я знаю. Тебя не удивит, что ты и это уже говорил. Трижды. — Она стерва, — икнул Абраксас, и его лицо исказилось в пьяной гримасе. — Тебе лучше без неё, Том. Честно. Она бы разрушила твою жизнь за пару лет. Превратила бы тебя в тряпку. — Ты в корне переменил своё мнение о ней, — сухо заметил Том, пытаясь одновременно высвободиться из хватки Тарквина, который, кажется, был под стойким впечатлением, что Том — его невеста Агриппина, и предпринимал вялые попытки лизнуть его шею. — М-м, — промычал Абраксас, задумчиво вращая стакан с виски, будто читал по чаинкам. Потом он внезапно уставился на Тома — или, по крайней мере, в его общем направлении — одним хитрым, налитым кровью глазом. — Том, — сказал он проникновенно. — Что в ней такого? — В ком? — В той… ну, в той грязнокровке. Из Когтеврана. — Абраксас… — Ты по уши, безнадёжно влюблён в неё, и все мы это знаем. Хочу знать почему. В ней же ничего особенного, она не красивая, не… — Я не влюблён в неё, — резко перебил Том. — Никогда и не был. — Продолжай себе внушать, дружище. Должно быть, я последние два года наблюдал, как кто-то другой хандрит и страдает, как вдова на похоронах. — Я не влюблён в неё. Абраксас безрадостно усмехнулся и одним глотком осушил свой стакан. — Может, тебе все же стоит попробовать, — философски заметил он, наливая себе новую порцию. Том уже пробовал. Целых два славных, головокружительных дня. Боль, последовавшая за этим, была катастрофической, сокрушительной. Он не был настолько глуп, чтобы пробовать снова. У него теперь был его собственный дом, его кролик, его работа, его поздно расцветшая совесть и друзья, чьё общество он мог с грехом пополам выносить. Это, несомненно, делало его самым успешным человеком, когда-либо выброшенным из приюта «Вул» — он не был преступником, во-первых, несмотря на все мрачные пророчества миссис Коул, — и он решил выжать из этого максимум. — Хотел бы я, чтобы моя жена смотрела на меня так, как твоя Миртл смотрит на тебя, — невнятно пробормотал Абраксас, уже практически засыпая. — Словно ты превратил для неё звёзды в золото. Ты очень, очень удачливый человек, Том. Сам не понимаешь. Том уставился на него, когда тот положил тяжёлую голову на барную стойку и через секунду уже оглушительно храпел.

***

Том курил сигарету и удерживал волосы Абраксаса, пока того обильно рвало в клумбу с пионами у особняка; майская луна, полная и яркая, заливала эту сцену серебряным светом, делая её похожей на древнюю вакханалию, а не на жалкое зрелище двадцатилетнего идиота, не умеющего пить, и его друга, страдающего от хронической, неизлечимой неразделённой любви. — Добрый вечер, Том, — раздался вдруг мягкий, вкрадчивый голос за спиной. — И добрый вечер, Абраксас. Абраксас поздоровался лишь очередным мучительным рвотным спазмом, пока Дамблдор, одетый в элегантные тёмно-синие мантии, мерцающие вышитыми серебряными звёздами, с лёгкой усмешкой наблюдал за этой сценой. — Он выпил слишком много виски, — быстро сказал Том. — Его не отравили и ничего подобного. Обычное пьянство. — А, глупость юности, — понимающе кивнул Дамблдор. Он протянул руку. — Не угостите сигаретой? Том протянул пачку. Дамблдор прикурил с видимым удовольствием. — Не ожидал увидеть вас здесь, сэр, — сказал Том, чтобы хоть как-то заполнить внезапно повисшую, неловкую тишину. — Отец Ромула — хороший друг одного моего старинного знакомого, — пояснил Дамблдор. — Эльфайаса Дожа. Вы его не знаете. — Он указал сквозь высокие французские окна в бальный зал, где крошечный, суетливый человечек в нелепом салатовом цилиндре отплясывал зажигательную польку с пожилой дамой в жемчугах. — Понятно. — Я слышал, у тебя всё хорошо, Том. Мои поздравления с приобретением собственного дома. Это большое достижение для человека твоего возраста. Том напрягся всем телом. — У вас везде шпионы, сэр? Или вы просто следите за мной лично? — Я интересуюсь судьбами тех из моих бывших учеников, кто решил пойти своим путём, — мягко ответил Дамблдор, выпуская струйку дыма в воздух. Она красиво свернулась в форму маленького, изящного феникса. — Вместо того чтобы втягиваться в министерскую иерархию. Это… достойно уважения. Тебе нравится твоя работа в магазине? — Более или менее, — уклончиво ответил Том. Взгляд Дамблдора, цвета василька, был мягок, но пронзителен, когда встретился с его взглядом. — Ты пошёл не по тому пути, который я от тебя ожидал, Том. Признаюсь честно. — К счастью, сэр, мне, в общем-то, всё равно, что вы ожидали или думаете. — И не надо. Это правильно. Но я не пытаюсь тебя обидеть или уколоть. Я пытаюсь сказать, что… я горжусь тобой, Том. — Ох, — выдохнул Том, и это было всё, что он смог выдавить из себя. — Я знаю, тебя сильно искушала тёмная магия, Том. Я очень хорошо знаю, от кого ты происходишь и чьим… скажем так, инструментом ты когда-то управлял в стенах Хогвартса. Я ожидал… ужасов. Честно. Я готовился к худшему. И я был удивлён — приятно удивлён, — увидев, что ты решил выбрать другой путь. Но ты, судя по всему, посвятил себя ему с тем же рвением и блеском, что и всему остальному. Том молчал, глядя на луну. — Ты необыкновенный волшебник, Том, — тихо сказал Дамблдор. — Один из самых талантливых, что я встречал за свою долгую жизнь. И ты, несомненно, совершишь ещё много необыкновенных вещей. Но в обычной жизни, в простых радостях тоже можно найти глубокую, настоящую красоту. Мне потребовалось слишком много времени и слишком много потерь, чтобы это осознать. В твоём возрасте я был совершенно разбит и озлоблен. Я искренне рад, что не вижу, как ты повторяешь мои ошибки. — Понятно, — повторил Том, и в этом слове было больше, чем просто согласие. Дамблдор мягко, по-отечески похлопал его по плечу, пока Абраксас тихо постанывал у их ног, свернувшись калачиком на газоне. — Ты всё ещё хочешь вернуться в Хогвартс преподавать? — спросил Дамблдор, глядя на звёзды, отражавшиеся в стёклах его очков-полумесяцев. — Профессор Диппет сказал… — Что ты слишком молод. Я помню. Но думаю, ситуация могла бы измениться, если бы ты подал заявку снова. Том посмотрел на тёмный, тихий газон, неподвижный, как гладь озера. Он мог представить замок так же ясно, как в тот день, когда впервые его увидел. Когда он принял его с распростёртыми объятиями, и Распределяющей Шляпе не потребовалось и двух секунд, чтобы отправить его в Слизерин. Он видел гостиную, классы, любимую библиотеку. Как учитель, он сможет читать всё, что захочет, экспериментировать с самой сложной магией под сенильным, но невнимательным носом Диппета. Один. Без кого-то, кто ждал бы на другой стороне стола, чтобы подсунуть ему шоколадных лягушек. Без неё. — Нет, — сказал он твёрдо. — Не думаю, сэр. Пока не выплачу ипотеку до конца. У меня обязательства. — Тогда я постараюсь тратить побольше денег в «Боргине и Берксе», чтобы ты получал хорошие комиссионные, — улыбнулся Дамблдор. — А теперь, думаю, мистер Малфой рискует задохнуться в луже собственной блевотины, если мы его не поднимем. — Эванеско, — машинально сказал Том, очищая лицо Абраксаса. — Я отведу его домой. — Береги себя, Том, — сказал Дамблдор и растворился в ночи, оставив после себя лишь слабый запах лимона и табака.

***

Боргин, как обычно, валялся без сознания, без штанов, распластавшись в дверном проёме магазина, когда Том прибыл на работу на следующее утро. — Ради всего святого, Берк! — рявкнул он, врываясь в подсобку и перешагивая через слюнявое тело, которое послушно подпрыгивало за ним на заклинании, как оживший труп. — Это уже третий раз на этой неделе! Неудивительно, что Министерство считает, что мы прикрываем секс-подполье и торговлю органами! Берк, сидевший за столом с чашкой чая, лишь безмятежно пожал плечами и насыпал пятую ложку сахара. — Что я могу поделать, Том? Это его личное дело. — Вы могли бы уволить его к чёртовой матери! — И найти нового управляющего где, Том? Не много людей хотят работать здесь, знаешь ли. Говорят, что-то не так с атмосферой. — Вероятно, потому что один из управляющих регулярно лежит полумёртвый перед витриной и бесстыдно виляет своим… хозяйством на прохожих! — рявкнул Том. — Ну, когда ты так ставишь вопрос… — Нам нужно привести это место в порядок, Берк! — Том наклонился над столом, сверкая глазами. — Начать продавать приличную антикварную мебель, дорогие украшения, которые не пытаются убить владельца при первом прикосновении! Меня тошнит от того, что мне платят гроши за то, что я таскаю проклятые безделушки. Мы могли бы зарабатывать состояние, если бы нас не обыскивали авроры каждую неделю по подозрению в чёрной магии! Берк поморщился, как от зубной боли. — С удовольствием, Том, правда. Но в моём возрасте… это звучит как слишком большая работа. Я уже заскорузлый для таких подвигов. Он занялся тем, что методично намазывал густой слой мармелада на толстую стопку тостов. — Ты ещё здесь? — подозрительно спросил он, поднимая глаза на хмурящегося Тома. — Повысьте меня, — отчеканил Том. — Избавьтесь от Боргина раз и навсегда. Сделайте меня управляющим. — Тебя? — Берк поперхнулся чаем. — Я приведу это место в идеальный порядок за неделю. Максимум за две. — Не глупи, Том. Ты проработал здесь всего два года. Ты… — Вы знаете, что я способен на это, — перебил Том, не давая ему закончить. — Вам не придётся и пальцем шевелить. Вам просто нужно согласиться не стоять у меня на пути. — Я просто думаю… — Я заработаю столько денег, Берк, что вы сможете покрыть этот свой кабинет сусальным золотом к ближайшему Рождеству. Берк причмокнул губами, в его маленьких глазках загорелся алчный огонёк. — Моя благоверная… она давно хочет съездить на юг Франции, отдохнуть… — Давайте, Берк. Решайтесь. — Но я не могу потерять тебя как простого продавца, Том! — заныл он. — Многие из наших самых уважаемых, самых богатых клиенток предпочитают иметь дело только с тобой. Это потому что ты такой… представительный. Красивый. Хепзиба Смит, например, всегда мне говорит… Том наклонился ещё ниже над столом, угрожающе сузив глаза до щёлочек. — Хепзиба Смит, — медленно, с нажимом произнёс он, — вполне может общаться со мной и в статусе управляющего. Уверен, она это переживёт.

***

Карактак Берк издал серию жалких, булькающих звуков, но под этим напором быстро сдался. Корвус Боргин был вышвырнут вон в тот же день, с позором и без выходного пособия. А Том, наконец, получил свой собственный кабинет с табличкой «Т. М. Риддл, управляющий» на двери. Недавно созданная фирма «Риддл и Беркс» вскоре наняла нового молодого продавца, простодушного, красивого юношу по имени Олеандр Макгуайр. Хотя, возможно, и не такой ослепительно-красивый, как Том, у него были приятные, молочно-медовые черты лица и огромная, почти сверхъестественная выносливость к маленьким пирожным и материнским щипкам за щёки, которые приводили в неописуемый восторг пожилых клиенток магазина. Особенно сильно, до неприличия, обожала его Хепзиба Смит. Олеандр был трудолюбивым, усердным и внушительно почтительным как к мистеру Риддлу, так и к мистеру Берку. Также у него была превосходная, удобная память — как решето. Когда душным летним днём 1951 года престарелая Хепзиба в припадке доверия показала ему два своих величайших, фамильных сокровища, он вежливо, ослепительно улыбнулся, сказал что-то смутно умное о перегородчатой эмали на старинном медальоне Слизерина — и немедленно, с чистой совестью, забыл о них. Когда Олеандр и Хепзиба — бойкая, энергичная женщина на шестьдесят пять лет старше его — с помпой объявили о своей помолвке весной 1953 года, разразившийся скандал привлёк в магазин «Риддл и Беркс» столько новых, любопытных клиентов, что Том смог не только достроить долгожданный третий этаж в своём доме в Кройдоне, но и взять целый августовский месяц отпуска, чтобы наконец-то отправиться путешествовать по солнечному Средиземноморью. Правда, он предусмотрительно притворился больным драконьей оспой, чтобы не идти на их пышную свадьбу. Смотреть на это счастье было выше его сил. У Хепзибы и Олеандра, к всеобщему удивлению, оказался на удивление крепкий и счастливый брак, продлившийся много лет, прежде чем она мирно умерла в возрасте 182 лет, в окружении многочисленной, любящей семьи, а её различные фамильные безделушки и сокровища были поделены между многочисленными родственниками. Все, наконец, было хорошо. Или, по крайней мере, так казалось.