Часть 1

И если есть те, кто приходят к тебе, найдутся и те, кто придёт за тобой. – Nautilus Pompilius. Вспышка. Яркий свет. Боль. Темно. Он выгибается в спине так сильно, что позвоночник его смертной оболочки, будучи немного слабее, чем есть, уже давно треснул бы. Вспышка. Яркий свет. Боль. Темно. Вокруг него бесконечное ничего. (Он всегда был принцем ничего. Это его конёк.) Первые десять секунд ничего не происходит. Потом его тело сотрясает очередная порция невообразимо головокружительной боли. Не то, чтобы боги не могли её чувствовать – скорее, дело было в том, что причинить боль одному богу мог только другой. Он задаётся вопросом, кто и когда успел впустить в орден постороннего бога, а ещё с наслаждением думает о том, как сильно будет кричать на Рому, когда передача энергии в древо закончится. Не то, чтобы он волновался. Его предупредили о побочных эффектах. Не то, чтобы его сердце – которого впрочем существовать условно не должно, но оно почему-то продолжало биться в груди так сильно, что, казалось, было готово выбить ему рёбра – заводил тревогу и поднималась в самое горло, в кадык. Вспышка. Яркий свет. Боль. Яркий свет. Вертикальные зрачки сужаются со скоростью вселенной, в глубоком красном цвете его радужки блестит отражение помещения и, может быть, какой-нибудь галактики. Где он оказался?.. Вокруг слепяще белый. Его так много что, может показаться, будто собственное тело тонет в этой эйфории света. Может, так оно и есть. Он не уверен, что сейчас находится в сознании. Слишком ярко и много всего. В голове – белый шум, который он никак не может остановить. Всё тело болит, будто его смертную оболочку несколько раз сломали изнутри. Под ребрами что-то болезненно скулит. Постепенно место, в котором он оказался, начинает приобретать форму. Небольшое помещение. Вокруг так много белого. Под ним холодный кварцевый пол. Вокруг него стеллажи бессмысленных книг в белых обложках с рунами, которые он почему-то не может прочитать. Расфокусированный взгляд сосредотачивается на единственной движущейся фигуре перед ним и он пытается вытянуть руку вперед, чтобы остановить её магией. Не получается. Рука не двигается. Паника охватывает всё его существо за секунду. Зрачки испуганно дрожат, а потом из груди горячим вулканом ярость поднимается в горячую голову. И горячие слова льются с его губ, как самый опасный яд. – Что за херня? Силуэт перед ним замирает. Он продолжает: – Ты кто? Он начинает чувствовать свои конечности настолько хорошо, чтобы зашипеть от боли. Он оборачивается через плечо на свои руки. На его запястьях кандалы. Они блестят металлическим оттенком нижнего мира, на них выцарапаны руны, которые обычно, разве что, использовал его отец, чтобы временно сдерживать магию будущих заключенных. Оу. Кажется… Он начинает понимать. Он снова заключённый? (Он всегда был в клетке, не так ли?) – Проснулся. – у человека знакомый голос. Они были знакомы. (Может быть в одной из его прошлых жизней? Он не уверен, что хочет знать на это ответ.) У человека сиреневые глаза и белые волосы. Он наклоняется над его лицом так, чтобы светлые пряди падали на его лицо. Смуглая кожа шрамирована порезами. Один шрам на тонких и сухих губах. Второй над густой белой бровью. Третий на шее, под мочкой уха. Он замечает этот шрам совершенно случайно. – Какого хера? – Он старается выглядеть так, чтобы его голос не дрожал. Это трудно, когда острые колени упираются в холодный твёрдый пол. – Что за херня? Ты кто такой, ублюдок? – Твой друг, Люциус. – тонкие губы расползаются в противном подобии улыбки. Люциус не верит ему ни на секунду, но что-то в глазах этого человека не позволяет ему говорить. Человек определенно пользуется этим. Его зрачки опасно сужаются, а потом губы несут приторно-нежные речи, пропитанные запахом мёда. Такие обманчиво-дружелюбные, что Люциус ощущает, как его вырвет от очевидности этой лжи. – Я твой друг, – настойчиво повторяет он, заводя руки за спину. – Орден пытался забрать твою силу обманом. Я спас тебя. Неужели ты не знал, что «Древа» никогда не существовало? – Пиздёж. – Люциус скалится, вздрагивает уголками губ так, чтобы можно было увидеть кончики его длинных клыков. – Не верю ни одному слову, урод. У него почему-то болит голова и он уверен, что хочет накричать на этого ублюдка. Хочет плюнуть ему в лицо лавовым столбом или что-то вроде этого дерьма, но находит себя на мысли, что у него банально нет сил. – Хорошо… тебе что-нибудь нужно? Еда? Вода? – Какого хуя тебе от меня нужно? – Это долгая история! – Он категорично всплескивает руками, будто объясняет будничную херню, которую Люциусу, обычно, втирал только Лололошка. – Самый очевидный пиздёж. – от ненависти в его словах человек с крыльями морщится. – Мы знакомы, Люциус, – неожиданно начинает он холодно и отстраненно. – Меня зовут Джодах. О, да, они определенно были знакомы в прошлой жизни. (Этот парень отчаянно напоминает ему кого-то, от кого всё нутро Люциуса скручивается в спазмах.) (Почему-то он боится вспоминать.) Люциус кривится. Скалится. Тянется вперед и клацает клыками прямо перед лицом Джодаха. Сиреневые глаза расширяются, ангел моргает отстраненно, но не пугается. Прокручивает что-то в голове – это заметно по нахмуренной линии бровей над переносицей. – Я мог бы помочь тебе. – это звучит как приказ, хотя таковым не является. Люциуса снова дёргает от отвращения и скрипучести голоса ангела. – У меня есть причины ненавидеть всех, ради кого ты оказался в такой ситуации. Вместо ответа не до конца пришедший в сознание разум Люциуса снова складывает его бледные губы в шипящую линию. – Этого я и ожидал… – У Джодаха спокойный голос. Он поднимает вверх левую руку на секунду, но красные глаза Люциуса испуганно-злобно стреляют по ней, прежде чем мужчина щёлкает пальцем о палец. В его голове всё заходится туманом. *** Для разнообразия – или чтобы не сойти с ума – Люциус начинает считать количество дней, которые он проводит в этом месте. Это у него не получается. Для разнообразия, он пытается придумать лазейку, которая помогла бы ему выбраться. Не получается. Это бьёт по его самолюбию – Люциус не привык сталкиваться с трудностями. И, по сравнению с этим дерьмом, даже тюрьма времени кажется не такой уж и опасной. Детской игрой, наверное. Джодах приходит. Джодах находится близко. Джодах смотрит на него и даже пытается с ним разговаривать. Всё, что он получает в ответ – громкое шипение, ругань, блеск желтоватых клыков, отражающих свет. Люциус несколько раз пытается использовать магию. Плохо. Мало. Он слишком истощен. Он даже не знает, что именно его истощает. Он чувствует острую боль на запястьях каждый раз, когда делает хотя бы малейшее движение, приводящее к использованию магии. Оно не обязательно должно воспроизводиться руками – хотя кажется, что сила, собирающая его врожденную магию в тиски, в разы сильнее его собственной. По его подсчетам проходит примерно один день. Весь этот день Джодах шатается по помещению, в котором они оказались. Он растерянно мечется от одного книжного стеллажа к другому, сбрасывает на пол их содержимое. Люциусу в один момент становится почти жалко книги. Джодах выглядит растерянно и слабо. Слабо… – Блять, слушай. – голос Люциуса скрипит, как коготь по железном покрытию. Он медленно поднимает голову и карминовый красный впивается в сиреневый нитями своих узких зрачков. Джодах моргает, белые ресницы трепещут над его глазами. – Я думал. Долго думал. – Мне не нужно твое согласие. – голос Джодаха сквозит спокойной насмешкой, не смотря даже на то, каким истощенным он выглядит. Нить внутри Люциуса обрывается с тихим вздохом. Он молчит, прижимая губы. Джодах снова находится в зоне досягаемости. На него можно было бы напасть. Ударить. Выбраться. Ведь он – сын бога огня и принц Незера! Он не раз сбегал из тюрьмы времени! Так почему… (Каждый раз, когда Джодах смотрит ему в глаза – сердце сжимается.) Люциус злится. Люциус снова царапается и плюётся ядом. Джодах смотрит на него долго и оценивающе. Потом возвращается к чтению. Он определенно имеет план. И ему действительно не нужно согласие Люциуса. Люциус продолжает злиться. *** Три дня – Думает Люциус. Проходит чуть больше. На его щеках ссадины и раны. Попытался ударить Джодаха лицом и укусить за шею. Получил туда-же. (Он чувствует себя беспомощно. У него нет магии. Она не ощущается в его теле.) В Тюрьме были лазейки. Тюрьму он знал. Он мог подкупить охранников. Он мог загипнотизировать их. Не чувствовать магию – не чувствовать разум. Оттенок глаз Джодаха кажется ему таким знакомым, когда он наклоняется, чтобы убрать белую прядь с юношеского лица. Люциус клацает клыками. Царапает палец ангела. Рана заживает почти мгновенно. Он совершенно не чувствует себя. Люциус закрывает глаза, когда руки Джодаха парят над его головой. (Когда-то Агнию требовались года, чтобы сломать волю своего сына.) *** У Него короткие, ухоженные волосы, которые собираются сзади в тугую косу. Жабо прилегает к его груди, как что-то совершенно родное, когда малиновый камзол с высоким воротником облегает худую, хрупкую талию. На широких плечах закреплён плащ, который ему в любом случае придётся снять. У него небольшой рост – он может уткнуться в грудь одной из служанок, которые сейчас грубо распутывают его волосы, чтобы привести их в порядок. Расческа скользит между белыми прядями так резко и грубо, что на ней остаются волосы. Он без проблем это терпит. Он идёт в сопровождении слуг по длинному коридору. Где-то по углам стен стекает лава. Это молчаливое шествие прерывается, когда из-за угла на слугу набрасывается маленький демон. В его длинных ушах проколоты большие круглые серьги, а на маленьких рогах толстые кольца, переплетающиеся друг с другом. Золотое колье на голой шее, а на когтистых руках золотые нити вен – краска из жидкого золота. Люциус не смотрит в его сторону, хотя мальчик определённо выискивает его взгляд, вопреки возмущающему возгласу служанки, и машет рукой. Потом эта старая карга расскажет его отцу. И его отчитают. Может даже накажут. Они идут дальше. Всё больше людей присоединяются к ним. Шествие прекращается, когда они достигают большого зала из чёрного позолоченного чернита, посередине которого расположен алтарь. Живительная лава стекается в него, поднимается вверх и плавает в воздухе, вокруг алтаря. Люциус движется вперёд. На самом деле он никогда не понимал обрядов демонической расы. Боги буквально вокруг них – так зачем все эти условности? Он не будет возражать об этом вслух. Отец всегда относился крайне ответственно к традициям народа Нижнего Мира. Ну, насколько мог. На алтаре лежит золотой кинжал. Он слегка скручен у носика и выглядит, как искривленный клык хоглина. Рука Люциуса машинально тянется к нему. Тонкие, украшенные небольшими шрамами пальцы обнимают рукоять, обтянутую спиралью из багровых стеблей. Он поднимает кинжал с поверхности алтаря и устанавливает на уровне своей груди. Вокруг него также медленно парит лава. Он смотрит на свои руки и видит… Их в чужих руках. Они больше, их силуэт острее. Они не такие бледные и круглые, как руки Люциуса. Чёрные длинные ногти впиваются в его запястья там, где начинаются нити вен и божественная кровь скапливается под его пальцами. Он поднимает глаза. (Джодах удивлённо моргает, когда полубог подаёт признаки жизни после очередного эксперимента.) Он видит моря лавы, протекающие в самых глубинах Незера. Он видит огромных бескрылых драконов, танцующих и купающихся в огне. Он видит дыхание багровых лесов и их бесконечный цикл жизни. Он видит – ощущает – цокот копыт по плите из незерского кирпича. Он видит народы. Он видит историю и мир. Он видит глаза. (Глаза Джодаха отливают кровью, когда Люциус видит в них свое отражение.) Люциус дёргается. (В резких углах его смуглой кожи танцуют длинные тени пламени. Она кажется такой контрастно-белой.) Человек перед ним улыбается до тошнотворного жутко. Он тянет руки Люциуса на себя, оставляя дорожки порезов. (Волосы Джодаха отдают пеплом.) Ивлис смотрит в глаза своего живого брата. Люциус хочет кричать от ужаса. (Джодах застывает с неопределённым выражением лица.) Люциус дёргается снова. (Пожалуйста.) Крепкие руки зажимают его собственные в тиски. (Пожалуйста, помогите.) Заводят за спину. (Мне очень страшно.) Он не должен ничего делать. (Он кричит.) Ему нельзя противостоять этому – отец будет ругаться. (Спасите меня.) Он не может… (Ему так страшно.) Люциус взвизгивает и извивается. Его клыки стучат друг о друга, когда Джодах шипит. Следом за его рукой возникает молния, которая ударяет мага прямо в фаланги пальцев. Он прижимает её к своей груди и пятится, в неверии смотря на полубога. Люциус оседает на холодном кварце, низко уронив голову. (Мне никто не поможет, не так ли?) *** Пять дней. Люциус скрипит зубами от разъедающей его ненависти. Он снова дёргается и кричит на Джодаха. Этот урод выглядит в свершенности как его брат – а ведь тот тоже был уродом. Фантомная боль опаляет щеки Люциуса, ощущение когтей Ивлиса на его шее становится удушающим. Он кричит в пустоту, когда руны сверкают огнём на его руках. Джодах изредка косится на него, но в целом он сосредоточен на каких-то вещах. Вещество в колбах похоже на неестественно яркий отвар. Люциусу не хочется думать, для чего и кому он предназначен. (В конце концов, он знает, к чему это приведёт.) (По ощущениям отвар сминает его кости.) Джодах впивается когтями в шею Люциуса, второй скользит по его лицу и царапает щеки, выбивает воздух из лёгких рывком вперёд – и Люциуса вжимают в стену. Он замирает, как испуганный козлёнок. (Он чувствует, как недовольно бурчит Воланд над его ухом, перевязывая очередную рану его наполовину смертного тела.) (Ивлиса уже давно нет в комнате, но кровать смята под его весом также, как и с момента, когда он вбил в неё младшего брата.) Почему-то холодная, сырая стена ощущается как перьевая кровать, выстеленная нежными руками его слуг. *** Семь дней – повторяет себе он. Он не знает, что прошло уже девять. Он смотрит в одну точку. Она выглядит откровенно неплохо. Джодах хмыкает, когда Люциус не реагирует на его приход. Люциус даже не замечает, как этот человек оказывается около него. Касается плеча. Слегка тянет за волосы. Ничего не происходит. – Это обнадёживает, если честно, – бурчит себе ангел. – Что ты тогда увидел? Люциус лениво ведёт плечом. Отворачивается. Джодах уже давно знает, что ответа от юноши ожидать бесполезно. Так что он возвращается к своим экспериментам. Клыки Люциуса протестующе скрипят. *** Десять. (Он так сильно потерялся во времени…) Десять дней. (Кто-нибудь, помогите мне.) Джодах грубо хватает его за волосы, сжимает их в кулаках. Заливает очередную ужасную жижу ему в рот. Его клыки протестующе скрипят, но это всё, что он может сделать. Он позволяет своему телу проглотить это. (Это не худшее, что когда-либо делал с ним Ивлис.) *** Пятнадцать. В этот день происходит нечто странное. Запястья Люциуса поглаживают тонкие мозолистые пальцы Джодаха. Он отстраненно дёргается, когда кандалы сжимают. (Он так давно не чувствовал прикосновений к своим рукам.) За его спиной что-то клацает. Давление на запястьях пропадает. Он пытается, он правда пытается сообразить, что ему нужно делать: прогнать, ударить, взмахнуть рукой, на кончиках пальцев которой струится магия. Но всё, на что хватает его сил – не упасть прямо на пол. Джодах подхватывает его под руки, помогая подняться с пола. – А ты хорош, – бесцельно говорит Джодах, пересаживая его на стул. – У тебя действительно сильное тело. Я бы воспользовался этим, но в другой раз… но ты просто представь себе: одна капля этого зелья способна смертельно отравить целый город. Люциус молчит. (Руки Ивлиса ощущаются так обманчиво мягко на его теле.) – Так я и думал. – Крылатый человек вздыхает. – Ну, думаю, это будет полезный опыт. Потом он достаёт шприц. (Как и ожидалось – Люциусу делают больно.) *** Семнадцать? Люциус не знает. Он привязан к стулу какими-то магическими цепями на скорую руку после того, как проявил малейшие признаки непослушания. По его лицу тянется кривая дорожка крови, спадающая на длинную и бледную шею. Он моргает, пытаясь вывести с глаз грязь, которая сейчас смешалась с кровью. Он дёргается. Цепи реагируют на это магической вибрацией, которая сковывает каждое его движение. (Где этот ублюдок вообще достал такие?..) Люциус опускает голову. Смотрит в ноги. Думает. Думает. Думает… Закрывает глаза. *** – Слушай и повторяй за мной, тупица. – Я слушаю! Чего ты пристал так? – Слушай молча... – Не похоже! Почему я вообще должен слушать тебя, дурень? Это даже не официальный диалект! – Не пизди. Меня этому наш клирик учил. – Почему такой идиот как ты должен знать клирика? – Блять, ты хочешь выучить демонические руны или нет? – Я хочу научиться читать заклинания! – Тогда повторяй, болван. Этот замок ты не откроешь, если будешь пищать. – Да как ты смеешь… *** Мягкая улыбка трогает беспричастное лицо Люциуса, прежде чем он вспоминает, как отец отчитал его за вскрытие магического замка. Впрочем, отец в его жизни появлялся только по поводу, который можно описать как «накричать на сына и усомниться в его дееспособности». А потом свалить обратно к своим важным делам. Определённо. Немые до этого губы бывшего принца Незера произносят когда-то забытое заклинание, что больше ощущается, как мышечная память. Его губы немеют. Звон цепей ослабевает. Люциус ослабевает вместе с этим звоном. *** Ещё один день – восемнадцатый – придумать план побега. Джодах силён. Люциус чувствует божественную энергию, исходящую от него каждый раз, когда он использует магию. Что-то внутри него скручивается от ужаса, когда он понимает, как на самом деле Джодах овладел магией. Он хочет спросить, ему ужасно интересно… Он знает, что любая инициатива будет встречена ударом под рёбра. Так что он молчит. (Думай, Люциус, думай…) Это немного проблематично. И совсем капельку страшно. (Притвориться – не сложно.) Время тянется так медленно. Возможно, это ему на руку. (Джодах осматривает его достаточно нагло. Люциус видит слабость в его движениях, слегка поднимает взгляд, чтобы встретится с большими и тёмными мешками под глазами. Джодах силен, но сейчас он ещё и слаб.) В конце концов, он умеет терпеть. *** – С новым днём, Люциус. – Здравствуйте. – Твой отец сообщил мне, что ты нуждаешься в курсах по контролю магической энергии. – Да. – Ты свободен? – Да. – Хорошо. Начнём сейчас же. *** – Доброе утро, Люциус. Джодах вваливается в комнату, едва перебирая ногами. Люциус, конечно же, ему не отвечает. – Я надеюсь, ты отлично провёл время здесь. Это обычное дело – монологи Джодаха. – Потому что сейчас… Но в этом есть что-то тревожащее. – Мы приблизимся к нашей общей цели. О, нет. – Я надеюсь, ты не против? (Тебя правда это волнует?) Джодах обходит его. Холодные руки ложатся на обжигающее железо цепей. Замок клацает. Люциус закрывает глаза. Вспышка. Яркий свет. Боль. Огонь. Крик. Джодаха откидывает в стену. Со стеллажей что-то падает. Цепи больше не царапают тело Люциуса. Он падает на колени, не в состоянии привыкнуть к ощущениям. Но это первое, что ему нужно – выпрямиться. Собрать на кончиках пальцев энергию. Он едва двигает конечностями, но его тело искрится чистой, сырой магией. Дело в том, что сырая магия – практически кровь, рассекающая вены каждого бога. Дело в том, что избавиться или отнять её невозможно, не убив при этом носителя. Дело в том, что эта магия пополняется каждую секунду, если её не блокировать или мгновенно не забирать из тела. Дело в том, что в сыром виде, не сконцентрированная в голове, а вызванная в качестве эмоционального всплеска энергии, она неконтролируема, непредсказуема. И очень. Очень. Опасна. Люциус взмахивает рукой по прямой дуге в сторону Джодаха, а он машинально поднимает руки и выпрямляет их перед собой. В воздухе загораются древние руны и прозрачный сиреневый щит блокирует потоки незерского пламени. При достаточно высокой температуре расплавиться может даже алмаз. Люциус не раз проверял это, практикуясь в использовании своих врожденных сил. Сейчас он хаотично дёргает рукой в сторону и из магии в его пальцах вырывается прямой поток лавы. А потом он встречается с глазами Ивлиса Джодаха. (Тысячи демонов внутри него воют и плачут.) Что-то давно, казалось бы, мёртвое замирает внутри Люциуса. Детский страх накрывает его с головой. (Ивлис тянет к нему руки.) Джодах складывает пальцы в магической знаке. (А потом он находит себя на полу своей комнаты с несколькими открытыми ранами.) Магия богини приводит Люциуса в чувства лучше пощечины. Она болезненно пронизывает всё его тело, а он позволяет ей проходить через себя, чтобы пропустить в своей груди яркий свет. Он шепчет заклинание в суматохе горящего помещения, а где-то позади Джодах кричит о том, что ему нужно остановиться. Железная балка падает прямо перед лицом ангела, разделяя их ещё на несколько секунд. В прошлом ему могло хватит даже немного подумать о том, куда он хочет переместиться. Сейчас он с трудом может вспомнить хоть одно место, где может быть безопасно. …Орден? Ни за что. Люциус закрывает глаза – магия внутри него разрастается, она сталкивается с магией мёртвого бога. Вспышка. Яркий свет. Боль. Всё вокруг взрывается. Пространство и время свистят вокруг него, когда он щёлкает пальцами и кричит со всей силы заклинание. Лезвие его магии разрезает полотно реальности. Лезвие оставляет магическую нить, за которую хватается горячее сознание Джодаха. Он телепортируется за Люциусом прежде, чем его тело разрубает на две части огромная керамическая балка. Люциус падает на траву. По его рукам стекает вниз магия. Она скапливается в траве, растекается между зеленью, впитывает в себя маленьких муравьёв. Ихор его существа впитывает смертная почва под ним, корни растений вокруг и маленькие животные, тела которых не предназначены для этого. Джодах шипит впереди него. Их взгляды встречаются. (И Ивлиса нет в комнате.) Тело Люциуса напрягается. Его пальцы купаются в собственной крови, а потом вспыхивают энергией. (Это никогда не было про убийства, так ведь, Ивлис?) В конце концов, боги не имеют сострадания. Он отрывается от земли, хаотично взвизгивает что-то, когда поток чистой огненной магии поглощает своим ярким светом тело ангела. Почва под ним проваливается и Принц Нижнего Мира стоит посреди озера лавы, а вокруг него купаются живые скелеты незерских змеев. Родная магия, вступившая в контакт с живительной энергией Верхнего Мира ощущается как источник энергии. Люциус позволяет этому свету пройти сквозь себя, прежде чем он снова тонет в заклинаниях, которые шепчут его губы. Он опускается на колени, стоя над лавой, как Святой может стоять над водой. А потом исчезает, оставляя только тёмную дымку своего силуэта, когда-то бывшего явью. *** Джодах находит себя посреди поляны. Солнце безжалостно режет его сетчатку глаз и он неожиданно и крайне неприятно для себя вспоминает, какого это – быть смертным и чувствовать боль. Поднимается на локтях. Осматривается. …насколько он облажался?