Часть 12

Через несколько часов

Вечер опустился на город тяжёлым, влажным одеялом. Только что отгремел пожар в мэрии — стены ещё дымились, воздух был горьким на вкус, а где-то вдалеке выли сирены, постепенно затихая. Щенки, чудом справившиеся с пламенем, сидели на траве, прижавшись друг к другу, а Райдер, весь в саже и пепле, с обожжённой курткой, опустился на скамейку у сквера. Он закрыл глаза — веки были тяжёлыми, словно свинцовыми. Под ними залегли тени усталости, которая давно так сильно не давила на плечи. В груди поселилась странная тяжесть. Не физическая — нет. Та, что бывает, когда сделал всё, что мог, но внутри всё равно остаётся осадок. Может, от вида горящих окон. Может, от криков, которые ещё звенели в ушах. А может, оттого, что он слишком долго был один в этом дыму. — Как ты, Райдер? Голос пришёл слева — тихий, мелодичный, как струна, которую тронули ветром. Он не открыл глаза сразу — просто вслушался, боясь, что показалось. Но нет. Ты стояла под уличным фонарём, и жёлтый свет окутывал твою фигуру мягким сиянием, будто ты сама была частью этого усталого, но всё ещё тёплого вечера. — Ты... — Райдер приоткрыл глаза, и в них мелькнуло что-то между облегчением и усталой тревогой. — Я же просил остаться на берегу... Его голос сел от гари. Он снова закрыл глаза — сил не было даже на то, чтобы удивиться или рассердиться. Ты не сдвинулась с места, только смотрела на него — на парня, который за несколько часов стал пепельно-серым, чья куртка почернела на рукавах, а волосы слиплись от копоти. Но в твоём взгляде не было жалости. Было что-то другое. Тёплое. Своё. — Прости, — сказала ты тихо. — Не могла просто взять и остаться там. Сердце не на месте было. Я знала, что ты в порядке... но мне нужно было увидеть своими глазами. Райдер выдохнул — длинно, с хрипотцой. — Ничего... Просто... — Он провёл ладонью по лицу, стирая сажу, но только размазал её. — Как давно ты тут стоишь? — Может, минут десять, может, больше. Я не знаю. Время как будто остановилось. — Ты переступила с ноги на ногу, и под твоими кроссовками хрустнул мелкий гравий. — Как щенки? Все целы? Райдер посмотрел в сторону, где возились Маршал, Скай и остальные. Кто-то сидел, прижимая лапу, кто-то чихал от дыма. — Да, всё хорошо. Пара ссадин, небольшие ожоги на подушечках лап. Крибл уже всех осмотрел. Живы будем. Ты сделала шаг ближе. От тебя пахло ветром и йодом — ты, видимо, уже успела схватить аптечку. — Поехали домой. Я тебе раны обработаю, и щенкам тоже надо сменить повязки. — Нет, не надо, само всё заживёт. — Его голос прозвучал глуше, чем он хотел. Он отвернулся, будто стеснялся своей разбитой руки и опалённой брови. — Нет, — сказала ты спокойно, но твёрдо. — Я всё равно обработаю. И ты даже не спорь. Спорить с тобой — как тушить пожар бензином, но сегодня я выиграю. Райдер хотел было возразить, но слова застряли где-то в горле. Он устал. Устал так, что каждое движение давалось через «не могу». Единственное, о чём он мечтал сейчас, — рухнуть на кровать, хоть грязным, хоть в ботинках, и провалиться в сон без сновидений. Но он знал тебя. Знал, что ты не дашь ему раскиснуть. Что ты будешь рядом, будешь возиться с бинтами, причитать, но делать это так осторожно, что боль отступит. Ты подошла вплотную и протянула руку. Ладонь у тебя была тёплой и сухой — такой спокойной, что Райдер на мгновение позавидовал этому спокойствию. — Давай, вставай. Он взял твою руку. Ты потянула — и он поднялся, пошатнувшись, но ты уже подхватила его под локоть. Вот так, шаг за шагом, ты повела его к Патрулевозу, который бесшумно подкатил к обочине. Из открытой двери высунулся Джейк — весёлый, чумазый, с пятном копоти на щеке. — Ну привет, ребятки! — Он вышел на асфальт, потянулся и усмехнулся, глядя на вашу пару. — Романтический вечер у вас? Только не говорите, что я помешал. Могу уйти в закат, как одинокий ковбой. — Он подмигнул и, не дожидаясь ответа, бережно взял Райдера под другую руку. — Давай, герой, загружаемся. Твоя личная медсестра уже заждалась. Райдер только хмыкнул — устало и почти неслышно. Но на губах его, впервые за этот долгий вечер, мелькнуло что-то похожее на слабую, но настоящую улыбку. — Джейк, сейчас не до шуток. Твой голос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась сталь. Ты мягко, но уверенно перехватила Райдера под руку, чувствуя, как он дрожит от усталости. Джейк на мгновение замер, а потом виновато опустил плечи. — Окей, я просто пытался разрядить обстановку! — Он развёл руками, и в свете уличного фонаря стало видно, что его куртка тоже вся в копоти, а на лбу — тонкая полоска сажи, будто он вытирал пот грязной рукой. — Заведи Райдера в кабину, а я за щенками. Ты аккуратно переложила руку Райдера на плечо Джейку. Парень пошатнулся, но Джейк вовремя подхватил его. — Идём, братан. Сейчас тебя усадим, напоим чем-нибудь тёплым, — проговорил Джейк, ведя друга к Патрулевозу. Ты развернулась и быстрым шагом направилась к скорой помощи, но спиной всё равно слышала, как Джейк продолжает: — Знаешь, у меня есть отличная теория: если человек улыбается даже после пожара — значит, он не сгорел дотла. Гениально, правда? — Джейк... Шутки ужасные... — донёсся усталый, но уже чуть более живой голос Райдера. — Я старался! — в голосе Джейка звучала искренняя обида, почти как у ребёнка, которому не оценили рисунок. И вдруг — сквозь усталость, копоть и боль — Райдер засмеялся. Негромко, с хрипотцой, но это был настоящий смех. Тот самый, когда друг говорит полную чушь, но она попадает ровно туда, куда надо. Джейк обернулся и широко улыбнулся, понимая, что главная миссия выполнена. Ты же тем временем подошла к машине скорой помощи. Она стояла чуть поодаль, мигая синими проблесковыми маячками, которые отбрасывали на мокрый асфальт причудливые тени. Воздух вокруг ещё пах гарью, но к нему примешивался резкий, больничный запах антисептика и перекиси водорода. Из распахнутой задней двери доносились приглушённые голоса врачей и тихое поскуливание щенков. Сквозь узкую щель ты видела, как медсестра аккуратно, ватным диском, обрабатывает лапу Гонщику, а Маршал сидит смирно, хотя его хвост нервно подрагивает. Дверь открылась, и навстречу тебе вышел пожилой врач в белом халате, на рукавах которого темнели свежие пятна йода. Он устало потёр переносицу — под глазами залегли глубокие тени. — Как они, доктор?.. — твой голос прозвучал тише, чем ты ожидала. Внутри что-то сжалось, хотя ты старалась держаться спокойно. Врач вздохнул, но на его лице появилась добрая, уставшая улыбка. — Раны есть, но не глубокие. Ожоги не серьёзные — первая-вторая степень, самое неприятное уже позади. Переломов или травм нет. Сейчас им делают перевязки на ожоги. — Он кивнул в сторону машины, где медсестра заканчивала бинтовать лапу Гонщика. — Крепкие ребята. Держались молодцом. — Спасибо большое, — сказала ты, и в голосе твоём послышалось настоящее облегчение. Только сейчас ты поняла, как сильно боялась услышать другое. Врач кивнул, перевёл взгляд на медсестру, потом снова на тебя. — Сколько ещё нужно ждать?.. — Ну, примерно 15–20 минут, не более. Хотите, принесу стул? — Нет, спасибо, я постою. Ты отошла на пару шагов и подняла голову. Здание мэрии возвышалось перед тобой, и сердце кольнуло острой, непривычной болью. Это было красивое здание. Ты помнила его ещё с детства — светлый фасад, высокие колонны, резные наличники на окнах. А над входом всегда сверкал на солнце золотой колокол — символ города, который знал каждый житель. Теперь же стены были чёрными, обугленными. Крыша провалилась в одном месте, и сквозь пролом виднелось серое вечернее небо. Тот самый колокол, который когда-то созывал горожан на праздники и предупреждал о беде, почернел от дыма и сажи, как огромный угольный ком. Ты смотрела на это и чувствовала странную, тягучую тяжесть внутри. Не грусть даже — скорее горечь. Словно у тебя на глазах закончилась чья-то долгая, насыщенная жизнь. Это здание видело столько событий: смену мэров, разные династии, как город рос и строился, переживал трудные времена и расцветал. А теперь... пожар поставил жирную точку. Наверное, это и есть чувство потери чего-то большого, чего ты даже не замечал, пока оно было рядом. Ты не заметила, как к глазам подступили слёзы — не от жалости к себе, а от осознания, что время неумолимо. Но ты моргнула, сглотнула комок и заставила себя выдохнуть. — Мисс... — голос врача вернул тебя в реальность. Он стоял у дверей скорой, придерживая её рукой. — Вы можете их забрать. — Спасибо вам большое, — ответила ты, и голос прозвучал ровнее, чем ты ожидала. — Всегда пожалуйста. Берегите их, — врач тепло улыбнулся и отошёл в сторону, пропуская щенков. Первым из машины выбежал Маршал — перевязанная лапа не мешала ему радостно вилять хвостом. За ним, чуть медленнее, вышел Гонщик, гордый и серьёзный, но в глазах его светилась благодарность. Следом — Скай, чумазая, но улыбающаяся, и остальные ребята. У кого-то лапа в бинте, у кого-то ухо заклеено пластырем, но все они — живые, тёплые, родные — направились к тебе, обгоняя друг друга. Ты опустилась на корточки, и в ту же секунду они окружили тебя со всех сторон. Маршал ткнулся носом в ладонь. Скай легонько лизнула щёку. Гонщик просто стоял рядом, прижавшись боком, и тихо сопел. — Всё хорошо, — прошептала ты, гладя их по головам. — Всё позади. Едем домой. Ты стояла на корточках, и щенки окружили тебя плотным кольцом. От них пахло дымом, йодом и чем-то родным — тем особенным запахом, который бывает только у тех, кого ты любишь. Где-то далеко всё ещё мигали огни пожарных машин, но здесь, в этом маленьком кругу, было тихо и спокойно. — Ты в порядке? — спросил Гонщик, подходя ближе. Он держал лапу чуть на весу, но старался не показывать, что перевязка всё ещё беспокоит его. В его внимательных глазах отражались огни фонарей. Ты лишь улыбнулась и покачала головой — не в знак отрицания, а скорее от усталости. Какая разница, в порядке ты или нет? Главное, что все живы. — Ну лучше, чем вы, — мягко ответила ты, кивнув на его перевязанную лапу. — Болит? — Нет, уже прошла, — соврал Гонщик. Вы оба это поняли, но никто не подал виду. Он выпрямился, пытаясь выглядеть сильным и невозмутимым, хотя кончик его хвоста дрожал от напряжения. Ты провела ладонью по его голове, чувствуя под пальцами мягкую, чуть свалявшуюся от копоти шерсть. Гонщик прикрыл глаза от удовольствия и тихо вздохнул — в этом вздохе было всё: и боль, и облегчение, и благодарность. Потом ты медленно перевела взгляд на остальных. Маршал сидел смирно, его перевязанная лапа была аккуратно уложена на колено. Скай прижималась к твоей ноге, время от времени поднимая на тебя встревоженные глаза. Рокки нервно оглядывался по сторонам, будто до сих пор не мог поверить, что опасность позади. Крепыш, как всегда, стоял чуть впереди, готовый в любой момент защитить всех. — Вы можете идти сами? — спросила ты, зная ответ заранее. — Можем! Не бойся! — голос Крепыша прозвучал так звонко и уверенно, что ты невольно улыбнулась. Он даже приподнял голову выше и расправил плечи — ну точь-в-точь маленький генерал, только что вернувшийся с поля боя. Ты тихо засмеялась — впервые за этот долгий вечер. Смех вышел тихим, почти беззвучным, но в нём было столько тепла. Потому что эти щенки — перевязанные, грязные, уставшие — продолжали быть собой. Крепыш не мог не быть смелым. Маршал не мог не волноваться за всех остальных. Скай не могла не искать хорошее даже там, где, казалось бы, его нет. — Молодцы, щенки... — тихо сказала ты, и голос дрогнул. — Вы настоящие молодцы. Я вами горжусь. Каждым. Ты опустила взгляд на Скай, которая всё ещё терлась о твою ногу. Она была такой лёгкой, почти невесомой, несмотря на всю тяжесть этого дня. — Давай, — прошептала ты, — иди ко мне. Ты подхватила её на руки, и Скай сразу же уткнулась носом тебе в плечо. Она была тёплой, её сердце билось быстро, как у маленькой птички, но постепенно ритм замедлялся — она чувствовала себя в безопасности. — Пойдёмте к Патрулевозу, — сказала ты, поворачиваясь в сторону автобуса, который виднелся в конце аллеи. — Там Райдер и Джейк. Мы все поедем домой. Щенки зашевелились, засеменили лапами по асфальту, но ты заметила, как Рокки вдруг остановился и поднял на тебя большие, полные тревоги глаза. — Райдер... — начал он осторожно, будто боясь услышать ответ. — С ним всё хорошо? Он не ранен? Ты посмотрела на Рокки и мягко качнула головой, стараясь, чтобы твой голос звучал спокойно и уверенно. — Всё нормально. Может, пара ссадин и ожогов несильных есть, но это мелочи. А так — он просто очень устал. Сильно устал. Ему нужен отдых и немного заботы. Рокки выдохнул — облегчённо, всей грудью — и закивал. Маршал рядом с ним тоже расслабился. — Ну вот и хорошо, — буркнул себе под нос Крепыш. — Без Райдера мы бы не справились. Ты шла сзади, держа Скай на руках, и смотрела, как щенки перебирают лапами по асфальту. Их маленькие силуэты в свете фонарей казались такими уязвимыми — и такими сильными одновременно. Тишину нарушил твой собственный голос, тихий и задумчивый: — Всё хорошо? Ты выглядишь грустной. — Скай подняла голову и посмотрела тебе прямо в глаза. В её взгляде было столько понимания, будто она читала твои мысли. — Да, всё хорошо, Скай, — ответила ты, поглаживая её по спинке. Рука скользила по мягкой шерсти, и это движение успокаивало вас обеих. — Просто день, как видишь, выдался не очень приятный. Такое не забывается быстро. Ты замолчала, глядя на почерневшее здание мэрии вдалеке. Скай проследила за твоим взглядом и вдруг сказала: — Ага, но мы всё исправим. Через неделю будем восстанавливать здание. Давно пора это было сделать, а тут и повод есть. Знаешь, его фасад был совсем старым, я давно замечала. А теперь мы сделаем его ещё красивее, чем раньше. Может, даже добавим новую скульптуру или фонарики на крыше? Ты невольно улыбнулась. В голосе Скай звенела такая искренняя вера в лучшее, что даже этот серый, пропахший гарью вечер показался чуть светлее. Ты посмотрела на неё — чумазая, с заклеенным пластырем ухом, с уставшими, но горящими глазами. — Ты умница, Скай, — тихо сказала ты. — Всё время ищешь плюсы, даже когда их, кажется, нет. — Я стараюсь! — Она довольно прищурилась и снова прижалась к твоему плечу. — Потому что если искать только минусы, то грустить можно вечно. А это никому не помогает. Ты ничего не ответила — только крепче прижала её к себе и ускорила шаг. Впереди уже был виден Патрулевоз. Ты зашла в Патрулевоз. Внутри пахло бензином, тканью сидений и тем неуловимым запалом, который остаётся после тяжёлого дня. На полу — песок и мелкие угольки, кто-то явно занёс их на подошвах, или Райдер или Джейк. В салоне тихо переговаривались щенки, устраиваясь по местам, но ты почти не слышала их — твои мысли были впереди. Ты осторожно опустила Скай на мягкое кресло. Она вздохнула, свернулась калачиком и сразу прикрыла глаза — даже перевязка не мешала ей выглядеть умиротворённой. — Сейчас поедем, — шепнула ты ей, погладив по спинке. Потом ты бесшумно двинулась к водительской кабине. Каждый шаг давался с осторожностью — не хотелось никого разбудить, не хотелось нарушить ту хрупкую тишину, что опустилась на этот вечер. Толкнула лёгкую дверь перегородки и замерла. Райдер спал. Крепко, тяжело, по-настоящему — так, как спят только после полного истощения, когда тело уже не слушается, а разум просто отключается, чтобы выжить. Он сидел на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник, и его лицо в тусклом свете приборной панели казалось почти прозрачным — бледным, уставшим, но при этом умиротворённым. Его грудь медленно поднималась и опускалась. Рука безвольно лежала на колене, пальцы чуть подрагивали во сне — будто даже там, в забытьи, он продолжал кого-то спасать. Ты подошла ближе, стараясь не скрипнуть половицей. Волосы упали ему на лоб — тёмная, слипшаяся от копоти прядка, которая делала его ещё более уязвимым. Ты протянула руку и очень осторожно, кончиками пальцев, убрала её. Кожа его лба была тёплой, чуть влажной от усталости. Ты замерла на мгновение, просто глядя на него. Милый. Красивый. Заботливый — до такой степени, что забывает о себе. Внимательный — замечает всё, даже то, что ты пытаешься скрыть. Понимающий — никогда не осуждает, даже когда ты сама себя не понимаешь. Добрый — до боли в груди, до желания плакать от того, что такие люди вообще существуют. И, к сожалению, не твой. И не будет твоим. Эти слова ударили где-то под рёбрами, но ты не позволила себе раскиснуть. Только тихо выдохнула и наклонилась. Поцелуй в лоб вышел лёгким, почти невесомым — как обещание, которое нельзя сдержать. Ты задержалась на секунду, чувствуя его тепло, а потом начала гладить его по волосам, не отрывая руки. Волосы были жёсткими от гари, но это почему-то казалось правильным — настоящим. Не причёсанным, не идеальным, а живым. — Ого, что за щенячьи нежности? Ты вздрогнула и резко обернулась. Джейк стоял, прислонившись плечом к стене кабины, скрестив руки на груди. В тусклом свете его лицо казалось насмешливым, но в глазах — в этих глазах, которые ты знала с детства, — было что-то другое. Что-то внимательное и чуть грустное. — Боже, Джейк, что ты несёшь? — Ты постаралась, чтобы голос звучал раздражённо, но вышло как-то слишком быстро. — А что? — Он приподнял бровь, усмехаясь. — Это уже стало нормой — целовать своего друга? Или я пропустил заседание гильдии романтиков? — Боже, замолчи. Ты, походу, ударился головой об дверь. — Ты закатила глаза, чувствуя, как щеки заливает жар. Хорошо, что в полумраке кабины этого почти не видно. Джейк тихо засмеялся — тем самым своим смехом, который всегда выводил тебя из себя и одновременно успокаивал. Он оторвался от стены и сделал пару шагов в твою сторону. Ты же взяла плед, который лежал на водительском сиденье — мягкий, клетчатый, пахнущий чем-то домашним. Осторожно, чтобы не разбудить, ты укрыла им Райдера. Плед накрыл его плечи, грудь, и он словно стал ещё меньше, ещё беззащитнее. Такой сильный на пожаре — и такой хрупкий сейчас. Джейк подошёл вплотную и тихо сказал: — Ты любишь его, и даже не отрицай. Не вопрос. Утверждение. Ты замерла. Пальцы замерли на крае пледа. — Да, люблю, — сказала ты, и голос не дрогнул. — И что с того? Ты повернулась к Джейку, готовая к спору, к его обычным шуткам, к тому, что он начнёт тебя подкалывать. Но вместо этого он молча полез в карман куртки. Достал билет. Ты не сразу поняла, что это. Смотрела на кусочек бумаги в его руке, и только когда он протянул его тебе, в глаза бросилась знакомая жёлтая полоса и печать автостанции. — Откуда... — выдохнула ты, принимая билет, словно он был раскалённым углём. На тонкой бумаге чётко значились дата, время и место назначения. Через две недели. Рейс, который ты так тщательно скрывала. Автобус, который должен был увезти тебя из этого города. От них всех. Джейк скрестил руки на груди и смотрел на тебя в упор — так, как смотрит человек, который уже всё понял и теперь просто ждёт, когда ты перестанешь врать. — Нашёл у тебя в комнате, — сказал он спокойно. Без обвинения, без злости. Просто констатировал факт. — Ты даже спрятать его не удосужилась. Лежал в книге, на самой видной странице. Ты всегда так прячешь важное — будто если не видеть, то и проблемы нет. Ты смотрела на этот чёртов билет. На строчки, которые перечёркивали всё. На мелкий шрифт, где было написано время отправления. Скоро. Слишком скоро. Ты подняла взгляд на Джейка. Он молчал. Не давил. Но его молчание было тяжелее любых слов. — Я... — начала ты и запнулась. Голос сел. — Прости... Я... — Ты как она, — тихо сказал Джейк. — Как мама. Боишься, что тебя бросят, поэтому уходишь первой. Чтобы не ждать, когда уйдут от тебя. Воздух в кабине стал плотным, как перед грозой. — Хватит... — прошептала ты. Пальцы сжали билет так сильно, что края промокли от пота. — Значит, я прав, — Джейк кивнул, не отводя взгляда. — Он знает, что ты уезжаешь? Он кинул короткий взгляд на спящего Райдера. Тот даже не шелохнулся — плед мерно поднимался и опускался, дыхание было ровным и спокойным. Ты опустила глаза. Смотрела на билет, который держала в руках, и понимала, что не можешь поднять взгляд. — Нет... — Дура ты, дура, — выдохнул Джейк. Но в голосе не было злости. Только усталость. И что-то очень похожее на отчаяние. Он шагнул ближе и вдруг положил руку тебе на голову. Тёплую. Широкую. Знакомую до каждой линии на ладони. Он потрепал тебя по волосам — так же, как делал в детстве. Когда ты разбила мамину вазу. Когда соврала учительнице про домашнее задание. Когда впервые заплакала из-за мальчишки. Он всегда брал вину на себя, всегда закрывал тебя собой. А потом трепал по волосам и вёз за мороженым. — Зачем ты покупаешь билеты, а? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Зачем ты ищешь выход, который делает только больнее? Ты не ответила. Только прикрыла глаза и позволила себе на несколько секунд почувствовать себя маленькой девочкой, у которой есть старший брат, который никогда не даст пропасть. — Я не знаю, как остаться, — прошептала ты. — А ты попробуй, — так же тихо ответил Джейк. — Хотя бы ради него. Билет хрустнул в твоей руке. — Всё хорошо будет, я тебе обещаю. Джейк протянул руку и мягко, но уверенно забрал у тебя билет. Ты даже не сопротивлялась — пальцы разжались сами собой, будто только и ждали этого. Бумажка перекочевала в его карман, и ты физически почувствовала, как с плеч свалилась часть груза. Не вся. Но хотя бы немного. Ты подняла взгляд на него. Джейк смотрел в сторону окна, туда, где за тёмным стеклом проплывали редкие фонари, отбрасывая на его лицо жёлтые блики. Он казался задумчивым — старший брат, который всегда знает больше, чем говорит. Ты шагнула к нему и обняла. Крепко, по-родственному — так, как обнимают только тех, кто выдерживал тебя в самые худшие дни. Он улыбнулся — ты почувствовала это по тому, как расслабились его плечи. А потом он наклонился и поцеловал тебя в лоб. Губы сухие, тёплые, пахнущие дымом и тем странным спокойствием, которое он умел дарить. — Спасибо, что поддерживаешь меня, — прошептала ты, уткнувшись носом в его куртку. — Всегда пожалуйста, сестрёнка. — Его голос звучал мягко, почти по-отцовски. — А сейчас давай поедем на базу Райдера и уложим всех спать. День был длиннее, чем вся прошлая неделя. Ты кивнула, отпуская его, и отошла назад. Джейк опустился на водительское сиденье, привычным движением провернул ключ зажигания. Двигатель Патрулевоза ожил с низким, убаюкивающим рокотом. Райдер всё ещё спал. Откинув голову на подголовник, прикрытый клетчатым пледом, он выглядел почти ребёнком — уставшим, беззащитным, настоящим. Ты поймала себя на том, что смотришь на него с улыбкой, и не могла отвести взгляд. В тусклом свете приборной панели его ресницы отбрасывали длинные тени на скулы, губы были чуть приоткрыты, а дыхание — ровное, глубокое — напоминало о том, что жизнь продолжается. Даже после всего. — Всё, хватит своим женихом любоваться, — хмыкнул Джейк, не поворачивая головы. — Иди к щенкам. А то растаешь тут прямо на глазах. — Ха-ха-ха-ха, очень смешно, Джейк, — ответила ты, закатив глаза, но в голосе не было злости. Ты бросила последний взгляд на Райдера и бесшумно скользнула обратно в салон. В салоне было полутемно и тепло. Снаружи мигали редкие фонари, и их свет полосами пробегал по спящим щенкам. Крепыш свернулся калачиком на полу, положив голову на лапы. Скай спала в кресле, поджав под себя хвост. Гонщик сидел прямо, но глаза его были закрыты, а нос уткнулся в мягкую спинку. Только Маршалл не спал. Он сидел на диванчике у окна, свесив лапы вниз, и смотрел куда-то в темноту за стеклом. Голова его была опущена, уши прижаты, и даже в полумраке было видно, как он устал — не только телом, но и чем-то внутри, что грызло его тихо, но без остановки. Ты аккуратно, стараясь никого не разбудить, подошла к нему и опустилась на корточки рядом. — Чего не спишь? — спросила ты шёпотом, погладив его по мягкой шерсти между ушами. Маршалл медленно повернул голову и посмотрел на тебя. Глаза его блестели в темноте — не от слёз, нет, но от той щемящей грусти, которая бывает, когда держишь всё в себе слишком долго. — Что-то не спится... — ответил он тихо, и его голос дрогнул. Ты не стала задавать лишних вопросов. Просто села рядом, придвинулась ближе, и Маршалл сам подвинулся, уткнувшись тебе в бок, позволяя обнять себя. Он вздохнул — глубоко, с дрожью, как вздыхают перед тем, как сказать самое страшное. — Расскажешь, что случилось? — прошептала ты, продолжая гладить его. — Я мешаю команде. Слова упали в тишину, как камешки в воду — тихо, но с тяжёлым всплеском. Ты замерла. Посмотрела на него с ноткой удивления и шока, но он даже не встретил твоего взгляда — продолжал смотреть в окно, будто за ним был ответ на все его сомнения. — Маршалл, что за бред у тебя в голове? — Твой голос прозвучал резче, чем ты хотела, но в нём была только тревога. — С чего ты это взял? — Ведь это правда, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая убеждённость, которая пугала. — Я мешаю ребятам в работе. Вечно падаю, путаюсь под лапами. На базе тоже... то не так положу, то не туда пойду. Да и вообще — мешаю своим присутствием. Вы все такие сильные, умелые, а я... просто комедиант на колёсах. Ты слушала, и сердце сжималось от каждого его слова. Потому что это был бред. Самый настоящий, глубокий бред, который рождается там, где человек — или маленький щенок — перестаёт видеть свою ценность. — Бред, — твёрдо сказала ты, разворачивая его к себе за плечи. — Это такой бред, Маршалл, что я даже не знаю, с чего начать. Ты — солнце нашей команды. Понимаешь? Солнце. Ты даёшь ту ауру, которую никто другой не может дать. Когда ты рядом, даже самый тяжёлый день становится легче. Твоя профессия — пожарный — важна, потому что без тебя кто-то мог бы потерять дом, семью, жизнь. Так что ты самый важный щенок в нашей команде. Как и все другие. Каждый из вас — звено одной цепи. И без тебя эта цепь рассыплется. Маршалл наконец поднял на тебя глаза. В них застыла робкая надежда — как первый лучик солнца после долгой грозы. — Правда?.. — спросил он, и в этом коротком слове было столько всего: и сомнение, и вера, и страх, что ему снова скажут «нет». — Конечно, правда, — ты улыбнулась ему — тепло, искренне, всем сердцем. — Ты самый солнечный щенок в команде. И ты даёшь эту энергию другим щенкам. Без тебя мы бы давно выгорели — и не на пожарах, а просто... внутри. Ты нужен, Маршалл. Очень. Не смей даже сомневаться. Он выдохнул. Долго, облегчённо — как будто держал этот воздух в груди несколько дней. И подвинулся ещё ближе, уткнувшись носом тебе в ладонь. — Спасибо, что выслушала меня, — пробормотал он. — Я... я никому не мог рассказать. Думал, засмеют. — Всегда пожалуйста, Маршалл, — ты погладила его по голове. — Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. Я не смеюсь над чужими чувствами. Никогда. А сейчас нужно поспать. Завтра будет новый день. — Ты побудешь со мной, пока я не усну? — попросил он, и в его голосе снова проскользнуло что-то детское, беззащитное. Ты улыбнулась, глядя в тёмное окно, за которым уплывали силуэты деревьев. — Конечно, побуду. Ты сидела так целый час. Может, больше. Время потеряло смысл. Маршалл тихо сопел у тебя на коленях, свернувшись тёплым, мягким комочком. Его дыхание стало ровным и спокойным — сон наконец забрал его в свои объятия. Ты всё ещё гладила его по голове, чувствуя, как под пальцами шевелится шерсть, и слушала мерный гул двигателя. Именно в этой тишине — когда все спали, когда никто не ждал от тебя ответов, когда можно было просто быть — на тебя навалилось. Ты вдруг поняла, что чувства Маршалла — это зеркало твоих собственных. Тот же страх быть ненужной. Те же мысли, что ты только мешаешь. То же желание сбежать, чтобы не увидели, как тебе больно. Ты смотрела в окно и не видела ничего. Только вопросы. Уехать? Или остаться? А вдруг он бросит меня так же, как и отец? Ты зажмурилась. Перед глазами встало лицо отца — его развёрнутая спина, хлопок двери, тишина в доме, которая длилась годами. Ты тогда ждала. Долго. Сначала каждый день, потом каждую неделю, потом — перестала ждать. Просто потому, что ждать было невыносимо. А если я уеду, то потеряю его навсегда? Райдер. Ты представила его лицо — не спящее, уставшее, а настоящее. То, каким он бывает, когда смотрит на тебя. В его глазах всегда было что-то, что ты боялась назвать правильным словом. Потому что если назовёшь — придётся верить. А если он меня любит и готов ради меня на всё? Ты сжала пальцы в кулак, почувствовав, как ногти впиваются в ладонь. Но что, если нет? Тишина в салоне стала тяжёлой, как мокрое одеяло. Она давила на плечи, заставляла грудь сжиматься, а мысли — идти по второму, третьему, десятому кругу. Ты сидела неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разбудить щенков, боясь спугнуть ту хрупкую тишину, в которой можно было хотя бы попытаться найти ответ. Но ответа не было. Был только гул колёс, ровное дыхание Маршалла и где-то впереди — жизнь, которая не хотела ждать. Ты посидела ещё немного, чувствуя, как постепенно тяжелеют веки. Маршалл спал на твоих коленях — безмятежно, по-детски, иногда вздрагивая во сне. Его дыхание стало ровным и спокойным, и ты поняла, что момент настал. Осторожно, каждое движение выверяя до миллиметра, ты переложила его на сиденье. Маршалл чуть завозился, икнул во сне, но не проснулся — только свернулся ещё плотнее, поджав под себя лапы. Ты накрыла его краем пледа, который нашла рядом, и наклонилась, чтобы поцеловать в макушку. Шерсть была мягкой, пахла дымом и чем-то сладким — может быть, тем шампунем, которым ты мыла его несколько дней назад. — Сладких снов, весёлый, солнечный, щенок — прошептала ты и бесшумно двинулась к кабине. В кабине было тепло и тихо. Гул двигателя звучал почти как колыбельная — низкий, ровный, убаюкивающий. Райдер всё ещё спал на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник. Плед, которым ты его укрыла, сполз набок, открывая плечо и часть груди. Даже во сне он выглядел уставшим до предела — тени под глазами, чуть нахмуренные брови, будто даже в забытьи он продолжал о ком-то переживать. Джейк сидел за рулём, положив одну руку на баранку, другой опираясь на подлокотник. В тусклом свете приборной панели его лицо казалось спокойным, почти расслабленным — но ты знала, что он тоже устал. Просто держался. Вдалеке, за тёмными силуэтами деревьев, уже виднелась башня. Её шпиль подсвечивался луной, и это было похоже на маяк — родной, обещающий тепло и отдых. — Ну что? Все спят? — спросил Джейк, не поворачивая головы, но в голосе скользнула лёгкая улыбка. Ты посмотрела на него, потом перевела взгляд на Райдера. Сердце сделало маленькое, привычное уже движение — как будто перевернулось. Ты подошла к нему, наклонилась и поцеловала в лоб. Губы коснулись тёплой, чуть влажной кожи — он даже не шелохнулся. Ты осторожно поправила плед, укутывая его снова, заправила край под плечо. — Да, — ответила ты шепотом. — Все спят. Кроме нас. Нам долго ещё ехать? — Мы уже подъезжаем, — Джейк кивнул вперёд. Башня стала ближе, уже можно было разглядеть знакомые очертания и тусклый свет в окне первого этажа. Ты легонько коснулась плеча Райдера. — Райдер... Вставай... Мы приехали. Он не открыл глаза сразу — только повёл плечом, будто пытался увернуться от реальности. Потом медленно, с трудом, приоткрыл их — сонные, мутные, ещё не понимающие, где он и что происходит. В них отражался тусклый свет приборов и твоё лицо. Ты улыбнулась ему — той улыбкой, которая не требует слов. Просто: я здесь, всё хорошо, мы дома. Райдер моргнул, фокусируя взгляд, и ты взяла его за руку. Ладонь у него была горячей, пальцы слегка дрожали — то ли от усталости, то ли от того, что сон никак не отпускал. В это же время Джейк мягко затормозил, и Патрулевоз замер прямо у входа в башню. — Давай я доведу тебя до комнаты, — сказала ты, потянув его за руку. Райдер не ответил — просто кивнул и, пошатываясь, поднялся. Выбрался из кабины, опираясь на тебя, и вы шагнули в ночную прохладу. Воздух был свежим, пахло травой и далёкой водой — так пахнет только поздний вечер, когда город наконец затихает. Джейк вышел следом, потянулся, хрустнув позвоночником. — Джейк, я щенков потом отнесу, езжай домой, — сказала ты, обернувшись. — Окей, пока. — Он махнул рукой и, не оборачиваясь, направился в сторону, где в темноте виднелся его дом. Через пару шагов его фигура растворилась в ночи, и только звук шагов ещё несколько секунд доносился с дорожки. Ты открыла дверь в башню. Внутри было тихо, пахло деревом и чем-то знакомым, домашним. Вы вошли в лифт, и ты нажала кнопку верхнего этажа. Двери закрылись, кабинка плавно поехала вверх. Райдер, который до этого как-то держался, вдруг обмяк. Он шагнул ближе, обнял тебя за талию и уткнулся лицом в твоё плечо. Ты почувствовала, как тяжело он опирается на тебя — не нарочно, просто силы кончились. Тепло его дыхания пробивалось сквозь тонкую ткань твоей футболки. — Ари... — его голос был глухим, почти неразборчивым, но ты услышала. — Да? — ты погладила его по волосам, чувствуя под пальцами мягкие, чуть спутанные пряди. — Ты любишь меня?.. — спросил он, и в этом вопросе не было ни капли кокетства или игры. Только чистая, уязвимая потребность услышать ответ. Твой голос не дрогнул. — Люблю. Тишина в лифте стала какой-то особенной — не тяжёлой, а наоборот, наполненной. Как будто воздух вдобал что-то важное, что не нужно произносить вслух. — Давай поженимся?.. — пробормотал Райдер, и от неожиданности ты замерла на секунду. А потом не выдержала — рассмеялась. Тихо, счастливо, прижимая его к себе. Потому что это было так на него похоже — спросонья, с полусонной улыбкой, предложить то, что в обычной жизни он боялся бы сказать целый год. Но вместо того чтобы развивать тему, Райдер, видимо, уже не контролируя поток сознания, начал тихо бормотать: — А мы бы пригласили всех... и щенков, и Джейка... А свадебный торт сделали бы трёхэтажный... Я бы надел костюм, а ты — платье, длинное, белое... И мы бы танцевали... Я не умею танцевать, но ради тебя бы научился... А ещё... — он говорил, и голос его становился всё тише, всё соннее. Ты молча слушала, улыбаясь в темноту лифта, и поглаживала его по затылку. В груди разливалось что-то тёплое — не то чтобы ты верила в этот спросонный лепет, но слышать это было... приятно. Очень. И ты поняла, что ты готова с ним остаться. Навсегда. Лифт мягко остановился. Двери открылись в тёмный коридор. Ты довела его до комнаты, почти неся на себе, и аккуратно прислонила к стене у кровати. — Снимай куртку, — сказала ты тихо, потянув за рукав. Райдер послушно, с закрытыми глазами, начал стягивать с себя уличную куртку — путался в рукавах, чуть не упал, и ты помогла ему, ловко вытаскивая одну руку за другой. Куртка упала на пол, но поднимать её сейчас не было никаких сил. Райдер остался в тонкой футболке, и ты увидела, как под тканью проступают ожоги на плече — красные, свежие, ещё не обработанные. Сердце кольнуло. — Ложись, — прошептала ты. — Я потом приду, обработаю. Он уже не слышал. Райдер рухнул на кровать, даже не сняв обувь, и мгновенно провалился в сон — глубокий, без сновидений, такой, какой бывает только после настоящего подвига. Ты постояла секунду, глядя на него. Такого уставшего. Такого родного. — Ари, ты же останешься?.. Голос Райдера донёсся из-под подушки — глухой, сонный, почти жалобный. Ты обернулась у двери и увидела, как он, уже лёжа на кровати, приоткрыл один глаз и смотрел на тебя с надеждой, которую сам бы никогда не признал. — Я потом приду, Райдер. Мне надо щенков уложить, — ответила ты мягко, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё трепетало от этой его внезапной уязвимости. — Ну останься... — протянул он, и в этом «ну» было столько детской капризности, что ты невольно улыбнулась. — Боже, Райдер, я вернусь. Обещаю. Он что-то пробормотал — разобрать было невозможно — и наконец уронил лицо в подушку. Уснул он почти мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Ты постояла ещё секунду, глядя на его расслабленную спину, на то, как беспомощно раскинулись его руки, на спутанные волосы, разметавшиеся по наволочке. Тихий, ровный выдох. И тишина. Ты вышла из комнаты, бесшумно притворив за собой дверь, и спустилась на первый этаж. Там, в гостиной, было темно и прохладно. Ты включила тусклый ночник — мягкий жёлтый свет разлился по комнате, делая углы менее резкими. Достала из шкафа запасные пледы и подушки, разложила их на диванах и ковре, создавая уютные гнёздышки для каждого щенка. Проверила, чтобы окна были закрыты — ночной ветер мог пробраться внутрь. Поправила шторы. Всё должно быть идеально. Они заслужили покой. Потом ты вышла на улицу. Ночной воздух ударил в лицо — свежий, солёный, с горьковатым привкусом гари, который ещё не выветрился до конца. Патрулевоз стоял там, где его оставил Джейк, приоткрытая дверца слегка поскрипывала на ветру. Внутри, в полумраке салона, спали щенки. Тихо, мирно — кто свернувшись калачиком, кто раскинувшись на сиденье. Их дыхание сливалось в один общий ритм, и казалось, что весь этот огромный, уставший мир замер вместе с ними. Ты аккуратно взяла на руки Гонщика. Он был тяжёлым и тёплым, во сне прильнул к твоей груди, и ты чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. Ты понесла его в башню, осторожно ступая по гравийной дорожке, стараясь не споткнуться в темноте. Потом вернулась за Скай. Потом за Рокки. Потом за Крепышом, который спал так крепко, что даже не проснулся, когда ты поднимала его. Каждого ты укладывала в подготовленные места, укрывала пледом, поправляла подушку. И вот, когда ты вышла с Маршаллом на руках — последним, — ты на секунду замерла у Патрулевоза. Дверцу ты уже закрыла, ключ повернула в замке. Тишина. И тут ты подняла голову. Море. Оно было совсем рядом — ты слышала его весь вечер, но только сейчас по-настоящему увидела. Поднялся сильный ветер, тот самый, что приходит перед ненастьем. Он трепал твои волосы, бросал в лицо песок и мелкие камешки. А море... море бушевало. Волны накатывали одна за другой, с глухим, мощным рокотом разбиваясь о берег. Пена взлетала в воздух, и ветер уносил её в темноту, где она растворялась, не успев упасть. Вода казалась чёрной, тяжёлой, живой — она дышала гневом и силой. Каждая волна была как удар, как предупреждение. Ты смотрела, как ветер играет с этой тёмной массой, закручивает её в воронки, поднимает гребни, и думала о том, как легко такая красота может убить. Одно опасное движение — и корабль перевернётся, и человек захлебнётся, и ничего не останется. Холод пробрался под куртку, заставив поёжиться. И в тот же миг Маршалл в твоих руках тоже вздрогнул — даже во сне чувствуя, как ты напряглась. Ты опустила взгляд, улыбнулась ему, хотя он не мог этого видеть, и быстрым шагом направилась в башню. Внутри было тепло. Ты занесла Маршалла в гостиную, где уже спали остальные, и аккуратно положила его на мягкую подушку, которую приготовила заранее. Он пошевелился, не открывая глаз, потянулся — и тут же свернулся калачиком, уткнувшись носом в край пледа. Ты погладила его по голове, провела пальцами по шерсти, чувствуя, как под ладонью пульсирует его ровное, спокойное дыхание. — Красота какая, — прошептала ты, оглядывая комнату. И это была правда. Спящие щенки лежали в мягком свете ночника — кто на диване, кто на ковре, кто в кресле. Их маленькие животики мерно поднимались и опускались, создавая тот особый ритм, под которым хочется замереть и забыть обо всех тревогах. Некоторые слегка жмурились во сне, другие посапывали, третьи дёргали лапами — наверное, что-то бежали во сне. Маршалл, самый беспокойный из них, начал ворочаться — он всегда так делал, когда тревога во сне догоняла его. Ты легонько погладила его по спинке, и он затих. Рокки свернулся в тугой калачик, спрятав нос в пушистый бок — так он спал только тогда, когда чувствовал себя в полной безопасности. Крепыш же, как всегда, спал на спине, беззаботно раскинув лапы в стороны, будто говорил: «Я здесь главный, и я разрешаю всему миру быть спокойным». Ты смотрела на них и чувствовала, как тает внутри что-то холодное, что держалось там весь день. В их сне не было вчерашнего дня. Не было завтрашнего. Не было пожаров, страха, боли. Было только тёплое, бесконечное «сейчас». И вдруг ты поняла, что смотришь не просто на сон — ты смотришь на само доверие, воплощённое в этом сладком, безмятежном сопении. Доверие к жизни. К миру. К тебе. Ты улыбнулась — тихо, одними губами, — и погладила по очереди каждого. А потом, боясь спугнуть это хрупкое волшебство, поднялась на ноги и бесшумно вышла из башни. На улице ветер стал ещё сильнее. Он хлопал незакрытой ставней где-то в переулке, гнал по асфальту сухие листья и мелкий мусор. Ты запахнула куртку и медленно, шаг за шагом, направилась к морю. Туда, где всё твоё доверие к людям было отрезано — раз и навсегда, одним холодным вечером много лет назад. Ты шла по знакомой тропинке, которую знала наизусть с детства. Каждый камень, каждый поворот — всё здесь было пропитано воспоминаниями. Вот старый дуб, под которым ты пряталась от дождя. Вот скамейка, где вы с мамой ели мороженое. А вот и мостик — тот самый. Деревянные перила потемнели от времени, доски скрипели под ногами, но мост всё так же уходил в воду, позволяя сидеть на его краю и опускать ноги в море. В детстве ты любила приходить сюда вечером — особенно после жаркого дня, когда воздух становился прохладным, а вода — тёплой и ласковой. Ты сидела здесь часами, смотрела на закат, болтала ногами, иногда звала друзей. Ты и позвала их тогда. Тебе было шесть лет. Маленькая, доверчивая, с косичками и вечно разбитыми коленками. Ты так гордилась этим местом — своим секретом, который решила подарить тем, кого считала друзьями. Ты привела их сюда вечером, как и сегодня. Показывала, где лучше всего видно звёзды, где вода самая чистая, где можно спрятаться от взрослых. А они... Ты закрыла глаза, и воспоминание накрыло с головой, как та самая волна. Холодная вода. Чьи-то руки, толкающие под спину. Крик, застрявший в горле. Темнота, которая смыкается над головой. И страх — такой огромный, что он заполнил всё тело, не оставляя места ни для чего другого. Ты помнила, как вода заливалась в нос, в рот, как лёгкие горели, а ноги скользили по мокрым камням, не находя опоры. Твои «друзья» смеялись. Сначала им казалось это игрой. А потом они испугались — но не настолько, чтобы остановиться. Ты не знаешь, сколько это длилось — секунды или вечность. Но вдруг в воде появилась чья-то сильная рука, которая вытащила тебя на поверхность. Капитан Палтус — ты узнала его сразу по грубому, но такому родному голосу. Он оттолкнул детей, прижал тебя к себе, что-то говорил, успокаивал, а ты просто тряслась и не могла вымолвить ни слова. Детей наказали. Их родителей вызвали в участок. Твоя мама плакала и не отпускала тебя от себя несколько дней. Но самое страшное случилось не тогда. Самое страшное пришло позже, когда ты поняла, что больше не можешь доверять. Никому. Даже тем, кто не причинил тебе вреда. Даже тем, кто любил тебя по-настоящему. Ты дала себе клятву: когда тебе исполнится восемнадцать, ты уедешь отсюда. Из этого города, из этих воспоминаний, из этого страха. И ты исполнила обещание. Даже раньше, чем планировала. Но вот ты снова здесь. Стоишь на том самом мостике, смотришь на то самое море, и в груди — тяжесть, которую не смыть ни временем, ни расстоянием. Даже Джейк и Кейти, твои самые близкие люди, не знают всей правды. Они знают, что тебе страшно воды. Знают, что ты не любишь большие компании. Но почему — ты никогда не рассказывала. Ветер дул сильнее, и ты подняла лицо к небу. Там, высоко, сквозь рваные облака пробивались звёзды. Холодные, далёкие, равнодушные. И всё же — прекрасные. Ты стояла на мостике, смотрела на бушующее море и чувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоями страха и боли, что-то пошевелилось. Что-то маленькое, тёплое, напоминающее о том, что ты всё ещё способна верить. По крайней мере, щенкам. По крайней мере, Райдеру. По крайней мере, этому городу, который когда-то предал тебя, но теперь, кажется, пытается вернуть. Ты выдохнула и, развернувшись, медленно пошла обратно к башне, оставляя море за спиной — шумное, бушующее, но почему-то уже не такое страшное. — Ари? Что ты тут делаешь? Ты вздрогнула — не от испуга, а от неожиданности. Голос был низким, чуть хрипловатым, но таким родным, что внутри сразу потеплело. Ты перевела взгляд с бушующего моря на человека, который появился на тропинке. Капитан Палтус. Он стоял в нескольких шагах от тебя, чуть сутулясь, как всегда, когда уставал. В свете фонаря, что одиноко висел у тропинки, ты разглядела его — и на секунду время откатилось назад, в детство. На нём была та самая красная шапка, которую он носил уже много лет. Потёртая на макушке, чуть выцветшая на солнце — настоящая ценная реликвия. Он никогда не рассказывал, откуда она у него, но ты знала, что он надевает её только в важные моменты или когда хочет казаться бодрее, чем есть на самом деле. Голубая футболка, стиранная тысячу раз, с едва заметной дырочкой на плече. Поверх — жёлтый полукомбинезон, который, казалось, помнил ещё афганскую войну. Во всяком случае, потёртости, заплатки и следы чего-то неудаляемого на коленях намекали, что он прошёл через многое. И завершали образ коричневые резиновые сапоги — вечные, непромокаемые, с небольшим трещинами на голенищах. Ещё очки. Те самые, что каждый раз разбивались в самый неподходящий момент: то леска зацепит, то волной накроет, то просто упадут с носа. Сегодня они сидели на нём ровно, но на левой дужке ты заметила синюю изоленту — значит, очередной ремонт уже позади. — Просто гуляю... — ответила ты, отводя взгляд к морю. Звучало неубедительно, даже для самой себя. — Ночь на дворе, а ты гуляешь, — Палтус покачал головой, и ты услышала в его голосе ту самую мягкую ворчливость, которая всегда делала его похожим на доброго деда. — Пойдём ко мне в дом. Чай налью, отдохнёшь, согреешься. Вижу же, что замёрзла. Ты улыбнулась — не той дежурной улыбкой, которую даришь всем подряд, а настоящей, тёплой, которая рождается где-то глубоко внутри. Спорить не хотелось. Да и не с кем — Палтус всегда умел убеждать без лишних слов. Ты сошла с мостика, и он тут же взял тебя за руку. Широкую, мозолистую, с вечными трещинками на пальцах — руку человека, который работал всю жизнь. В его ладони твоя замерзшая кисть сразу начала отогреваться. Он повёл тебя к своему дому — маленькому, почти игрушечному снаружи, но всегда удивительно уютному внутри. Дверь скрипнула, пропуская вас внутрь, и тебя накрыло знакомым запахом — деревом, старыми книгами, мятой и ещё чем-то, что пахло детством. В доме было тепло. Тёплая лампочка над кухонным столом, старые половицы, которые чуть пружинили под ногами, и тиканье настенных часов. Палтус провёл тебя на кухню — самую любимую твою комнату в этом доме. Усадил за стол, покрытый клеёнчатой скатертью с цветочками, и тут же принялся за дело. Ты смотрела, как он поставил на плиту чайник — тот самый, эмалированный, с отколотой эмалью на носике. Вода из крана налита на глаз, даже с избытком, и когда чайник оказался на огне, на голубом пламени тут же выступили капли — кипяток закипит быстро. — Рассказывай, как ты? — спросил он, поворачиваясь к тебе и опираясь на столешницу. — Мы так нормально и не смогли поговорить. А ведь уже прошло два месяца, как ты тут. Ты провела пальцем по клеёнке, чертя невидимые узоры. — Всё хорошо. Живу-поживаю, понемногу обживаюсь. — Ты подняла взгляд на окно, за которым клубилась темнота. — Тут всё изменилось. Сильно. Хотя когда я ходила по улицам, мне казалось, что всё как раньше... а потом поворачиваешь за угол — и нет чего-то, что стояло годами. Палтус вздохнул — тяжело, с хрипотцой, как вздыхают люди, которые видели слишком много перемен. — Всё меняется, Арин. Всё. Даже вещи стареют и уступают место новым. А про людей я вообще молчу. — Он снял очки, протёр их краем футболки и снова надел. — Будешь, как всегда, чёрный чай? С молоком? Ты улыбнулась. В груди разлилось что-то тёплое — не от чая ещё, а от простого человеческого участия. — Ты знаешь меня лучше, чем родной отец. Палтус ничего не ответил — только кивнул и отвернулся к полке, где в жестяной банке хранилась заварка. Чёрный чай, крупнолистовой, с запахом бергамота — он помнил. Он всегда помнил такие мелочи. Он достал ложкой заварку — аккуратно, чтобы не рассыпать — и поместил её на дно твоей любимой кружки. На кружке был нарисован кит, синий-синий, почти как настоящее море в солнечный день. Краска местами облупилась, но ты всё равно любила эту кружку больше всех. Потом Палтус подошёл к холодильнику. Открыл дверцу, постоял секунду, разглядывая содержимое, и обернулся: — У меня есть торт. Будешь? Ты удивилась. — Праздник был, что ли, у кого-то? — спросила ты, пытаясь вспомнить, какое сегодня число. — Да нет, просто купил. — Он пожал плечами, и этот жест был таким родным, таким простым, что ты почувствовала, как тает последний лёд внутри. — А что, должен быть повод? — Нет, что вы! — Ты даже чуть выпрямилась на стуле. — Просто раньше... да и сейчас... я не покупаю просто так сладости. Для меня торт — это всегда что-то особенное. День рождения, Новый год... — Помню, помню, — Палтус улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз стали глубже. — Ты ещё в детстве говорила, что сладкое без повода — это как снег летом: странно, но приятно. — Он подмигнул. — Ну так что, будешь? — Конечно. Палтус достал торт — бисквитный, с кремом «молочная девочка», как ты сразу определила. Он поставил его на стол, взял ножик из подставки — старый, с деревянной ручкой, заточенный до опасной остроты. Ты тем временем рассматривала дом. Всё было на своих местах. Те же занавески в горошек на окнах. Та же полка с книгами, где корешки стояли неровно, потому что он никогда не любил идеальный порядок. Та же статуэтка корабля на подоконнике, которую ты когда-то подарила ему на день рождения. Хотя бы тут ничего не поменялось. В отличие от бухты. В отличие от твоей собственной жизни. Палтус нарезал торт — ровными, привычными движениями, — и аккуратно переложил два куска на тарелки. Одну поставил перед тобой, вторую — на своё место. В этот момент чайник щёлкнул и засвистел — сначала тихо, потом всё громче и настойчивее. — А вот и он, — Палтус ловко снял чайник с плиты, прихватив полотенцем за ручку, и аккуратно налил кипяток в твой стакан. Ты смотрела, как горячая вода, падая на заварку, поднимает маленькие волны. Как листья чая кружатся в восходящем потоке, сначала быстро, потом всё медленнее. И через минуту прозрачная вода начала окрашиваться — сначала в янтарный, потом в глубокий, тёмный оттенок, почти чёрный у самого дна. В кухне запахло чаем, тортом и домом. Настоящим, старым, надёжным домом, где можно не притворяться. — Два кубика сахара, как ты любишь, Арин. Палтус произнёс это с такой лёгкостью, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Он опустил в твою кружку два аккуратных белых кубика — они на секунду зашипели, столкнувшись с горячей поверхностью чая, и начали медленно оседать на дно, оставляя за собой мутные сахарные дорожки. Потом он отставил сахарницу в сторону — старую, фаянсовую, с трещинкой на крышке, которую он так и не выбросил, потому что «ещё послужит». Ты смотрела, как кубики тают, и думала о том, что этот жест — такая маленькая, незначительная деталь — говорит о нём больше, чем любые слова. Он помнил. Помнил, сколько сахара ты кладёшь в чай, хотя прошло столько лет. Помнил твою любимую кружку с китом. Помнил, что ты не любишь слишком горячий чай и всегда ждёшь, пока он остынет. Палтус аккуратно поставил кружку перед тобой — на тот самый подстаканник из тёмного дерева, который ты помнила с детства. Потом переставил тарелку с тортом чуть ближе, чтобы тебе было удобнее тянуться. Кусок был ровно отрезан, с аккуратной розочкой из крема сверху — он всегда умел делать такие мелочи особенными. Сам он сел напротив. Его кружка была проще — без рисунка, белая, с едва заметной трещиной на ободке. Торт на его тарелке лежал чуть в стороне, к нему он пока даже не притронулся. Он откинулся на спинку стула — старого, скрипучего, который знал его спину уже много лет, — и сложил руки на груди. Очки чуть сползли на нос, и он поправил их привычным жестом — большим пальцем за дужку. Какое-то время вы сидели молча. Только часы тикали на стене — маятник размеренно, убаюкивающе отсчитывал секунды. Где-то за окном шумело море, и этот звук смешивался с треском дров в печи — хотя огня в ней не было уже несколько часов, дерево ещё потрескивало, остывая. Ты поднесла кружку к губам, подула на пар — облачко разлетелось в стороны, и на секунду ты почувствовала себя маленькой девочкой, сидящей на этом же стуле, болтающей ногами, потому что они не доставали до пола. Тогда Палтус был таким же — чуть ворчливым, очень внимательным и всегда готовым выслушать. — Спасибо, — сказала ты тихо, не поднимая глаз. — За чай. И за торт. И за то, что... ну, просто за всё. Палтус ничего не ответил. Только улыбнулся — краешком губ, той улыбкой, которая появлялась у него, когда он был по-настоящему доволен. И, наконец, взял свою кружку, делая медленный глоток — со вкусом, с паузой, как человек, который не привык никуда спешить. — Пей, пока не остыл, — сказал он. — И не вздумай благодарить. Для того я и здесь, чтобы поить тебя чаем и слушать твои секреты. Даже если ты их не рассказываешь. Ты опустила глаза в кружку. Чай был ещё слишком горячим, чтобы пить — пар поднимался над поверхностью, сворачиваясь в крошечные спиральки, и окутывал лицо тёплым, успокаивающим облаком. Ты вдохнула этот запах — бергамот, немного мёда, что-то ещё, неуловимое, что всегда было связано у тебя с этим домом. Пальцы грелись о шершавые бока кружки, и впервые за долгое время ты почувствовала, как напряжение начинает отпускать мышцы плеч. Ты кивнула своим мыслям, соглашаясь сама с собой. Это место всегда было таким — умиротворённым, словно застывшим во времени. В детстве тебя сюда тянуло, как магнитом. Чувство уюта и дома всегда жило именно здесь — не там, где ты росла, а вот в этих стенах, среди запаха старого дерева и тихого тиканья часов. Пока ты витала в облаках, возвращаясь в воспоминания, Палтус уже всё сделал. Он поставил перед тобой кружку с горячим чаем и тарелку с аккуратно отрезанным куском торта. Крем чуть подтаял от тепла, бисквит пах ванилью и чем-то детским, беззаботным. Сам он сел напротив, положив локти на стол, и посмотрел на тебя тем особенным взглядом, от которого невозможно было спрятаться. — Ну, рассказывай. — О чём? — Ты сделала вид, что не поняла, и взяла вилку, начиная ковырять край торта. — Я уже потихоньку привыкаю. В городе, конечно, больше было пространства и мест, где можно было бы посидеть, но тут роднее, чем там. Тем более тише. Знаешь, там даже ночью слышно машины, а здесь — только море и ветер. — Я не про это. Ты подняла взгляд на Палтуса. В голове не укладывалось, о чём ещё он может спрашивать, если не о том, как ты устроилась. Ты перебрала в уме все возможные темы — работа, погода, щенки, Райдер... но его лицо было серьёзным, почти торжественным. Он помолчал секунду, а потом спросил тихо, но очень отчётливо: — Ты вспоминала её? — Кого? — спросила ты, хотя сердце уже пропустило удар. Ты знала ответ. Знала ещё до того, как вопрос сорвался с его губ. Ты взяла вилку, отломила маленький кусочек торта и отправила в рот. Бисквит был мягким, почти тающим, крем — сладким и нежным. Но вкус будто притупился, потому что всё твоё внимание было приковано к мужчине напротив. А Палтус смотрел на тебя — не отрываясь, не мигая. Он даже к чаю не притронулся. Его кружка стояла нетронутой, и тонкая плёнка уже начала затягивать поверхность остывающего напитка. — Я про твою маму, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Как тихое напоминание о том, что нельзя забывать. Ты резко остановилась. Вилка замерла в пальцах. Ты посмотрела на Палтуса, потом перевела взгляд на торт — и вдруг увидела совсем другую картину. Не этот кухонный стол, а тот, старый, в их квартире, где мама резала пирог в твой день рождения. Её руки. Её улыбка. Её запах — цветы и ваниль, смешанные с чем-то неуловимо родным. Воспоминания нахлынули как волна во время шторма — резко, безжалостно, сбивая дыхание. Ты сжала вилку так сильно, что пальцы побелели. Костяшки хрустнули. Палтус не шевелился. Он только смотрел на тебя, и в его взгляде читалось столько всего: и понимание, и боль, и какая-то тихая, терпеливая мудрость. Он не торопил, не давил. Он просто ждал, давая тебе время справиться с тем, что поднялось из глубины. — Я понимаю, — сказал он наконец, и голос его был мягче, чем обычно. — Тебе тяжело быть тут. Для тебя это место — не просто бухта. Это воспоминания. Хорошие и плохие. Но ты должна понимать одну вещь. — Он положил свою широкую, шершавую ладонь на стол, раскрыв её, будто приглашая. — Я всегда поддержу тебя. В любой ситуации и в любой момент. Неважно, что случится. Неважно, сколько лет пройдёт. Ты для меня не чужая. Запомни это. Ты сглотнула. В горле стоял комок, который никак не хотел проглатываться. — Я... помню... — выдохнула ты, и голос дрогнул. — Просто... боюсь. Боюсь, что всё снова повторится. Что я приду к ребятам, откроюсь им, а они... отвернутся. Как те дети на мостике. Как... — ты запнулась, не решаясь продолжить. — Как все, кому я доверяла. Палтус молчал. Его ладонь на столе оставалась неподвижной — приглашением, которое никто не принимал. — Я слышал от кое-кого, — сказал он после долгой паузы, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на лукавство, — что ты любишь Райдера. Ты замерла. Потом медленно подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Кейти, да? — спросила ты, и в голосе не было удивления. Только усталая обречённость. — Ну, типа того, — Палтус усмехнулся и поднёс наконец свою кружку к губам, делая маленький глоток. — У неё язык без костей. Но в этот раз я ей даже благодарен. Не всё же тебе держать в себе. Ты тихо выругалась под нос — незлобно, скорее по привычке. Палтус услышал и вдруг рассмеялся — громко, раскатисто, тем самым смехом, который всегда разгонял тучи в твоей душе. Ты подняла на него глаза, чувствуя, как обида и злость тают, уступая место чему-то тёплому и детскому. — Не смешно! — сказала ты, но губы уже сами растягивались в улыбку. — Очень смешно, — не унимался он. — Ты так покраснела, когда я произнёс его имя, что я думал, у тебя сейчас уши отвалятся. — Ничего подобного! — Ты показала ему язык, как в детстве, когда он заставал тебя за чем-то постыдным. Потом отломила ещё кусочек торта и отправила в рот, делая вид, что страшно занята процессом. Палтус всё ещё смеялся, тряся головой. Его очки съехали на кончик носа, и он поправил их привычным жестом — большим пальцем за дужку. — Ты только посмотри на себя, — сказал он, отсмеявшись. — Взрослая девочка, а ведёшь себя как первоклашка. Но это хорошо. Значит, внутри ты всё та же Аринка, которую я знал когда-то. Ты промолчала, но внутри что-то дрогнуло. Хорошо. Значит, не всё ещё потеряно. За окном шумело море. Чай потихоньку остывал. А ты сидела на старой кухне, ела торт с «молочной девочкой» и впервые за долгое время чувствовала, что здесь, в этом маленьком домике у самого берега, ты действительно в безопасности. — Что, слухи правдивые? Палтус прищурился поверх очков, и в его глазах заплясали лукавые искорки. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, и смотрел на тебя так, будто уже знал ответ, но хотел услышать его своими ушами. — Капитан Палтус! — Твой голос прозвучал возмущённо, но в нём не было настоящей злости. Скорее — смущение, которое ты пыталась спрятать за напускной строгостью. — Ну всё-всё, молчу как рыба! — Он поднёс ладонь ко рту и сделал вид, что запечатывает губы. Но глаза его продолжали смеяться. Ты посмотрела на торт — на тарелке остался лишь маленький кусочек, который ты машинально кромсала вилкой, превращая в крошки. Потом перевела взгляд на Палтуса. Щёки горели — ты чувствовала это по тому, как кровь прилила к лицу. Понимание того, что слухи про тебя и Райдера распространяются со скоростью лесного пожара, было одновременно и неловким, и... странно приятным? Нет, скорее пугающим. Ты сжала вилку крепче и уткнулась взглядом чуть ли не в торт, разглядывая крошечные капельки крема на тарелке. — Да, я люблю его... — сказала ты тихо, почти шёпотом. Слова дались с трудом — будто каждый слог приходилось выталкивать из себя. Палтус, который как раз оторвался от чая, замер. Он медленно перевёл взгляд на тебя, и на его лице появилось выражение такого притворного непонимания, что ты сразу поняла — сейчас начнётся. — Что? Что? — переспросил он, наклоняя голову и прикладывая ладонь к уху, будто и правда плохо слышал. — Я его люблю... — повторила ты, уже громче. — Кого? — Его бровь взлетела вверх. В уголках губ дрожала улыбка. — Ты надо мной прикалываешься? — Ты подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Нет, что ты, — Палтус сделал вид, что обиделся, но голос выдавал его с головой — он вибрировал от едва сдерживаемого смеха. — Скажи полностью, я просто уже старый, всё быстро забываю. Память уже не та, знаешь ли. Ты чуть ли не вскипела от этой ехидной улыбки, которая расползлась по его лицу. Он всегда над тобой издевался — и в детстве, когда ты падала с велосипеда, и в подростковом возрасте, когда ты впервые покрасила волосы, и сейчас, когда ты выволакивала на свет самую страшную свою тайну, чтобы все могли её рассмотреть и... обосрать. Или принять. — Я люблю Райдера! — выпалила ты, может быть, слишком громко для ночной кухни. Голос отразился от стен и затих где-то в коридоре. Палтус откинулся на спинку стула и широко улыбнулся — той самой улыбкой, от которой морщины вокруг глаз становились глубже, а лицо — добрее. — Молодец! Призналась! — Он даже чуть прихлопнул ладонью по столу. — Значит, слухи были правдой. Да и ты сама спалилась. — Чего?! — Ты вытаращила глаза. — И как же?! — Как? — Палтус сделал паузу и обвёл вилкой в воздухе, будто дирижировал невидимым оркестром. — Ты всё время смотришь на Райдера с таким обожанием, что тает не только мороженое в холодильнике, но и моё старомодное сердце. Да и Райдер смотрит на тебя так же. Я не слепой, Арин. И не такой старый, как ты думаешь. Ты открыла рот, чтобы возразить, но потом закрыла. Потому что он был прав. В какой-то степени. Или во всех. — Палтус, — сказала ты, и голос твой стал серьёзным. — Наша любовь не будет исполнена так, как мы хотим. Это будет ошибкой. Ошибкой, которую мы совершим, если сойдёмся. Понимаешь? Я — это я. Со всем своим прошлым, со своими страхами, со своей неуверенностью. А он — это он. У него своя жизнь, своя команда, свои щенки. Если мы всё испортим... я не переживу этого. Я лучше останусь в стороне, чем потеряю его навсегда. Палтус молчал. Он положил локти на стол и смотрел на тебя долгим, внимательным взглядом — тем самым, который пробирал до костей, но не пугал, а наоборот — давал чувство защищённости. А ты продолжала. Ты рассказывала ему всё. О своих проблемах. О чувствах к Райдеру, которые росли внутри тебя как сорняк — вроде бы пытаешься выполоть, а они всё равно пробиваются. О переживаниях, что ты недостаточно хороша для него. О своих недостатках, которые видела в себе под микроскопом, хотя окружающие, кажется, их не замечали. Час. Два. Ты потеряла счёт времени. Палтус слушал — внимательно, не перебивая, изредка кивая и подливая тебе чай из остывшего чайника, который он поставил на плиту снова. Дважды он отрезал тебе ещё по кусочку торта, хотя ты говорила, что не хочешь, и оба раза ты съедала всё до крошки. Он не давал советов, пока ты говорила — только слушал. Это было главным. А когда ты закончила — выдохнувшая, опустошённая, но почему-то более лёгкая, — он улыбнулся. Тепло, по-отечески. — Послушай меня, Арин, — начал он, и его голос был мягче, чем обычно. — Ты боишься. Это нормально. Но ты путаешь две вещи: страх сделать больно и страх быть счастливой. Ты заслуживаешь счастья. И Райдер... я знаю его. Он не бросит тебя. Не отвернётся. Не из тех. Он начал давать советы — маленькие, простые, не навязчивые. Как можно сделать так, чтобы тебе было легче. Как говорить о своих чувствах. Как не убегать, когда хочется спрятаться. Ты не любила, когда кто-то лез в твою жизнь с указаниями. Ненавидела эту нудную тему — «ты должна сделать то и то, чтобы стать лучше». Но с Палтусом всё было по-другому. Его слова не звучали как приказ. Они звучали как поддержка. И ты слушала. И кивала. И даже запоминала. Только через три часа ты поднялась из-за стола. Вы затронули тему твоей мамы. Ты не плакала — в этот раз обошлось, — но внутри что-то перевернулось. И на удивление, стало легче. Будто кто-то помог подтолкнуть тяжёлый камень, который лежал на твоих плечах так долго, что ты уже забыла, каково это — дышать полной грудью. — Спасибо тебе, — сказала ты уже в дверях. — Заходи ещё, — ответил Палтус. — Чай всегда горячий. И торт, если что, куплю. Ты шла обратно на базу по тихому, сонному городу. Улицы были пустынны — только где-то вдалеке лаяла собака, да редкие фонари мерцали желтоватым светом, отбрасывая длинные тени на мокрый после ночной росы асфальт. Воздух был свежим и прохладным, пахло морем, солью и той особенной утренней тишиной, которая бывает только перед рассветом. Ты подняла голову. Вдалеке, за краем моря и красивыми скалами, небо начинало светлеть. Сначала едва заметно — будто кто-то провёл по горизонту тонкой кистью, окрасив его в бледно-розовый цвет. Потом краски стали гуще, насыщеннее. Оранжевые, красные, золотистые полосы расползались по небу, как акварель по мокрой бумаге. Ты остановилась. Время замерло. Ты стояла посреди пустой улицы, смотрела на этот рассвет и чувствовала, как внутри отступает что-то тёмное, сжатое, долго жившее в груди. Ты хотела, чтобы этот миг впечатался в память, как фотография — резкая, яркая, навсегда. Солнце уже готовилось разбудить всех горожан бухты Приключений, поднять в ней жизнь — тот маленький муравейник, который будет весь день гудеть, суетиться, спешить. Но, судя по твоему опыту, ты понимала: здесь всё равно тише, чем в городе Приключений. И это было хорошо. Когда ты уже дошла до базы и поднялась в главный зал на лифте, ты не пошла сразу внутрь. Что-то потянуло тебя на балкон. Толкнула стеклянную дверь и вышла на прохладный утренний воздух. Рассвет уже распустил свои яркие солнечные лучи над бухтой. Небо окрасилось в красновато-оранжево-розовые тона — такие насыщенные, что казалось, кто-то включил огромную лампу за горизонтом. Краски смешивались, перетекали друг в друга, создавая тот самый контраст, от которого захватывало дух. Ты ещё раз остановилась, теперь уже у дверей в башню Щенячьего патруля, и посмотрела на солнце. Оно уже не так охотно выползало из-за горизонта — даже можно сказать, лениво, будто не выспалось и не торопилось начинать новый день. Всего несколько минут назад в нём была энергия, а теперь — только тихая, спокойная сила. — Красиво, правда? — послышался сзади мужской голос. Ты вздрогнула, но не обернулась сразу. Дала себе секунду, чтобы улыбнуться — той самой улыбкой, которую никто не видит. Красиво. И, кажется, наступает что-то новое. Ты уже поняла, кто это, даже не повернув головы. Шаги. Дыхание. Тот самый запах — дым, который ещё не выветрился после вчерашнего, и что-то родное, от чего внутри разливалось тепло. Ну да, он и ты были единственными людьми в башне в этот ранний час. Щенки спали внизу, на первом этаже — ты сама уложила их всего несколько часов назад. А Райдер... Райдер каким-то образом проснулся. Или, может быть, не спал вовсе. Он подошёл сзади — тихо, почти бесшумно, но ты услышала лёгкий скрип половиц и почувствовала, как воздух за спиной стал плотнее. А потом его руки обвили твою талию — осторожно, но уверенно, словно он делал это сотни раз. Голова легла на твоё плечо, и ты почувствовала тепло его щеки, его дыхание, которое щекотало шею. Внизу, под балконом, просыпалась бухта. Где-то крикнула чайка. Солнце поднималось всё выше, окрашивая крыши домов в золотистые тона. А вы стояли так, и время будто остановилось. — Мы ещё не встречаемся, чтобы ты так делал, — сказала ты, и в голосе твоём не было строгости. Скорее — лёгкая насмешка, та самая, которая всегда прятала смущение. — Правда? — Райдер даже не поднял головы. Его голос звучал сонно, но довольно. — Я думал, вчерашний разговор на пляже и вечером всё уже расставил по местам. — Ты не умеешь думать, — отрезала ты, но уголки губ предательски поползли вверх. — Это обидно, — он вздохнул, драматично, так, что ты почувствовала вибрацию у себя на плече. — Но я пропущу это мимо ушей. Потому что ты моя девушка. Ты засмеялась. Вот так всегда: его уверенность в голосе — эта лёгкая, почти наглая самоуверенность — придавала вашим диалогам ту самую нотку шарма, от которой невозможно было злиться по-настоящему. — Неправда, — сказала ты, но голос прозвучал мягче, чем хотелось бы. — Правда, — он чмокнул тебя в плечо, а потом вдруг ущипнул за бок — не больно, но ощутимо. — Эй! — Ты дёрнулась и попыталась вывернуться. — Больно! — Если ты хочешь, чтобы я прекратил это делать, — его голос стал вкрадчивым, почти мурлыкающим, — то скажи, что ты согласна быть моей девушкой. Ты замерла. Сердце стукнуло раз, другой, третий — слишком громко, слишком быстро. Над бухтой пролетела ещё одна чайка, и её крик показался тебе смехом. — А если не согласна? — спросила ты, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — То значит, — Райдер чуть сжал руки на твоей талии, притягивая ближе, — это будет принудительный ответ. — Эй! — Ты попыталась развернуться, но он не пустил. — Так нельзя! Ты же на стороне добра! — В этом случае я не против вступить на тёмную сторону, — прошептал он тебе прямо в ухо, и ты физически почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Ты засмеялась — громко, звонко, запрокинув голову. И сама не заметила, как твои руки легли поверх его ладоней, пальцы переплелись, и ты облокотилась на него всем телом. Это вышло естественно, будто вы всегда так стояли — слитно, уютно, правильно. — Это знак, что ты не против? — спросил он, и ты услышала улыбку в его голосе. — Неа, — ответила ты, хотя знала, что он не верит. — Ну почему? — Райдер вздохнул, и в этом вздохе было столько искреннего недоумения, что тебе стало почти стыдно. — Мы вчера заговаривали. Ты была не против. Я тоже был не против отношений. А сейчас ты не хочешь? Ты замолчала. Смотрела на рассвет, который уже почти закончился, уступая место ясному утру. В голове крутились сотни мыслей — страх, недоверие, воспоминания о том, как чужие люди на мостике смеялись, пока ты тонула. Как отец ушёл, даже не обернувшись. Как ты дала себе слово никогда не зависеть от другого человека настолько, чтобы его уход мог тебя разрушить. Но Райдер — это не они. Райдер — это Райдер. Он совсем другой человек. — Может, нужно немного подождать? — тихо сказала ты. — А если я не хочу ждать? — Он повернул тебя к себе — мягко, но настойчиво, так что теперь вы стояли лицом к лицу. Солнце светило ему прямо в глаза, и они казались золотистыми, почти прозрачными. — Если я не умею ждать? Что делать? Он смотрел на тебя — серьёзно, без тени вчерашней усталости. В его взгляде было что-то новое, чего ты раньше не замечала. Или замечала, но боялась признать. Ты подняла руку и провела пальцами по его щеке — по скуле, где ещё виднелась маленькая царапина от вчерашнего, по подбородку, покрытому лёгкой щетиной. Он закрыл глаза, как кот, которого гладят, и на секунду стал таким уязвимым, что у тебя защемило сердце. — Ты всегда можешь подождать, — прошептала ты. — Ты умеешь. Ты просто не хочешь. — Не хочу, — согласился он, не открывая глаз. — Потому что я ждал достаточно долго. Я просто не говорил. Ветер с моря донёс запах соли и водорослей. Где-то внизу, в башне, послышалось шевеление — щенки начинали просыпаться. А вы стояли на балконе, и солнечные лучи уже касались ваших лиц, обещая новый день — тот самый, который мог стать началом чего-то большого. — Дай мне немного времени, — сказала ты. — Просто... немного. Райдер открыл глаза и посмотрел на тебя. Долго, внимательно, как будто читал что-то, написанное у тебя на лице мелкими буквами. — Хорошо — сказал он наконец. — Но если я не хочу ждать? Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у тебя подкашивались колени, — и снова притянул тебя к себе, уткнувшись носом в твои волосы. А ты стояла и думала о том, что, может быть, в этот раз всё будет иначе. Может быть, не все люди уходят. Может быть, некоторые — остаются. — Ну, смириться и принять, что тебе придётся ждать моего ответа. Ты произнесла это с такой лёгкой, почти небрежной интонацией, будто речь шла о погоде на завтра. Но внутри всё трепетало — от его рук, всё ещё лежащих на твоей талии, от его дыхания, которое ты чувствовала на своей шее, от того, как он смотрел на тебя. — Да блин, — выдохнул Райдер, и в этом коротком «блин» было столько неподдельного разочарования, что ты едва сдержала улыбку. Он выглядел как ребёнок, у которого только что отобрали конфету. — Отпусти меня, нетерпеливый мальчишка, — ты легонько шлёпнула его по руке. — Я пойду готовить завтрак. Щенки скоро проснутся, и они будут голодные. А ты, судя по всему, хочешь уморить их голодом. Райдер вздохнул — театрально, с трагическим надрывом, — но руки разжал. Неохотно, медленно, будто прощаясь с чем-то очень важным. Ты выскользнула из его объятий и направилась к стеклянной двери, ведущей внутрь. — Ты же ничего не сожжёшь? — крикнул он тебе вслед. — Умрёшь с голоду — узнаешь! — бросила ты через плечо, скрываясь в прохладе башни. Райдер остался на балконе. Он опёрся локтями на перила и некоторое время смотрел на рассвет — тот уже почти закончился, окрасив всё вокруг в мягкие золотистые тона. Солнце поднялось над скалами, и его лучи скользили по крышам домов, по верхушкам деревьев, по водной глади залива. Бухта Приключений просыпалась — медленно, лениво, как большой рыжий кот, потягивающийся после долгого сна. Он улыбнулся чему-то своему, оттолкнулся от перил и пошёл следом за тобой. Через пару часов башня наполнилась запахами. Ты стояла у плиты, и перед тобой шипела сковорода — на ней румянились кусочки бекона, рядом в кастрюле медленно закипала овсянка, а в духовке поднималось тесто для блинчиков. Ароматы смешивались — сладкий, солёный, маслянистый — и разносились по всему первому этажу, пробираясь даже в самые дальние комнаты. Первым проснулся Маршалл. Он появился на кухне, потирая глаза лапой, с взъерошенной шерстью и перевязанной лапой, которую он старался не нагружать. — Пахнет вкусно... — пробормотал он сонно, принюхиваясь. — Садись, сейчас будет готово, — улыбнулась ты, переворачивая блинчик на сковороде. За Маршаллом потянулись остальные. Гонщик — важный, но с явно голодным взглядом. Скай — с уже расчёсанной шерстью, потому что она даже утром хотела выглядеть идеально. Рокки, который сразу начал проверять, не осталось ли чего-то, что можно было бы переработать. Крепыш — с громким «Ну наконец-то!», от которого все вздрогнули. И Райдер. Он сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел на тебя таким взглядом, что ты чувствовала его спиной. Взглядом, от которого хотелось то ли убежать, то ли, наоборот, подойти ближе. — Райдер, прекрати пялиться, — сказала ты, не оборачиваясь. — Я не пялюсь. Я восхищаюсь, — поправил он. — Ох, боже, — простонала ты, но в голосе не было злости. Началась обычная утренняя суета. Ты пыталась дожарить бекон, а Райдер начал шутить — сначала тихо, для тебя, потом громче, чтобы слышали щенки. Маршалл подхватил, за ним Скай, а Крепыш, как всегда, перешёл на личности и начал подкалывать всех подряд. — Райдер, ты уверен, что тебе можно находиться на кухне? — спросил Гонщик, важно подняв бровь. — Помнится, в прошлый раз ты сжёг тосты. — Это был несчастный случай! — возмутился Райдер. — Это была катастрофа, — поправил его Рокки. — Мы потом три дня проветривали башню. Ты засмеялась, а потом Райдер сказал что-то такое, от чего все захихикали, а ты не выдержала и запустила в него кухонным полотенцем. Он поймал его с нелепой грацией и тут же скорчил рожицу, скопировав твоё выражение лица. — Осторожнее, — сказал он, — а то я обижусь и уйду. — А я буду только рада! — крикнула ты, но уже смеясь. Через минуту ты уже гонялась за ним по кухне с поварёшкой в руках. Райдер уворачивался, прикрываясь стулом, щенки смеялись, сидя на безопасном расстоянии и комментируя погоню как профессиональные спортивные аналитики. — Она сейчас его догонит! — крикнул Маршалл. — Нет, уйдёт вправо, — возразил Гонщик. — Да что вы вообще понимаете? — возмутился Крепыш. Ты остановилась, тяжело дыша, но улыбаясь. Поварёшка замерла в воздухе. Райдер выглядывал из-за спинки стула, и в его глазах плясали бесенята. — Сдаюсь, — сказал он, поднимая руки. — Прости, я больше не буду. — Ты всегда так говоришь, — фыркнула ты, опуская оружие. — И всегда вру, — добавил он, и все снова засмеялись. Ты покачала головой и вернулась к плите, чувствуя, как за спиной всё ещё тепло от его взгляда. Это была та самая атмосфера, которую ты искала всю жизнь — с самого детства, когда потеряла маму и мир вдруг стал серым и холодным. Здесь, на этой кухне, среди запаха еды, щенячьего визга и его смеха, ты чувствовала себя... дома. Днём вы поехали к Джейку. Он жил на другом конце бухты, у самого леса, где был оборудован небольшой скейт-парк — несколько рамп, перила и длинная ровная площадка, залитая бетоном. Снега здесь почти не было, только на тенистых участках лежали редкие островки белого, но этого хватало, чтобы кататься было весело. Джейк уже ждал — с доской под мышкой, в наушниках и с неизменной улыбкой на лице. Он махнул вам рукой, когда вы подъехали. — О, явились! — крикнул он. — А я уж думал, ты не придёшь, — он посмотрел на Райдера. — Ты такой упёртый, что я даже поспорил с Кейти. — На что? — спросил Райдер, вылезая из машины. — На то, заставишь ли ты Ари встать на доску. Ты замерла. Посмотрела на ровную бетонную площадку, на рампы, на перила — и внутри что-то сжалось. — Нет, — сказала ты твёрдо. — Я на такое больше не поведусь. Райдер подошёл ближе, встал напротив и заглянул тебе в глаза. — Ну пожалуйста, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только ты. — Один круг. — Нет, Райдер, — ты покачала головой. — Я уже каталась три месяца назад и чуть коньки не отбросила. Я до сих пор помню, как летела в обрыв — Ну пожалуйста! — Он сложил руки, как в молитве, и сделал такое щенячье лицо, что ты едва сдержала смех. — Не-е-ет! — протянула ты. — Нет! И ещё раз нет! — Один круг — и мы вернёмся, — он сделал шаг ближе. — И я выполню твоё любое желание. Ты прищурилась. — Прям любое? — Любое, — сказал он без тени сомнения. Ты замерла. Ветер шевелил твои волосы, где-то в лесу перекликались птицы, а Джейк делал вид, что не слушает, хотя было очевидно обратное. Ты оглянулась — сначала на Джейка, потом на щенков, которые сидели в машине и с любопытством наблюдали, потом на пустую площадку, залитую солнцем. Потом ты повернулась обратно к Райдеру и тихо, почти шёпотом, чтобы никто не услышал, сказала: — Ладно, давай. Один круг. Но если я упаду — ты будешь носить меня на руках весь следующий месяц. — Идёт, — Райдер улыбнулся так широко, что казалось, сейчас у него треснут уголки губ. Ты аккуратно встала на доску. Ноги дрожали. Ты чувствовала каждый миллиметр бетона под колёсами, и он казался тебе скользким, ненадёжным, готовым в любую секунду выскользнуть из-под подошвы. Райдер встал на свою доску рядом, и ты сразу же, не думая, крепко схватила его за руку. Пальцы впились в его ладонь так сильно, что костяшки побелели. — Ты в порядке? — спросил он, чуть наклоняясь к тебе. — Нет, — честно ответила ты. — Я в полном порядке не буду, пока не слезу с этой проклятой доски. Райдер засмеялся, но не отпустил твою руку. Наоборот — сжал её крепче, погладил большим пальцем твои костяшки, пытаясь успокоить. — Держись за меня, — сказал он. — Я не дам тебе упасть. — Слышала я это уже, — пробормотала ты, но всё равно придвинулась ближе. Вы оттолкнулись — сначала медленно, потом быстрее. Ветер ударил в лицо, волосы взметнулись назад, и на секунду тебе показалось, что ты летишь в бездну. Та самую бездну, из которой нет возврата. Ту, где снег проваливается под ногами, а вокруг — только холод и темнота. Но рядом была его рука. Тёплая, надёжная. — Я держу, — сказал Райдер, будто прочитав твои мысли. — Я тебя держу. Ты выдохнула. Сжала его пальцы и посмотрела вперёд — на дорогу, на солнце, на то, как бетонная полоса убегает куда-то вдаль, к лесу и к морю. Один круг. Ты справишься. — Ты молодец, — сказал Райдер, и в его голосе звучала та самая мягкая, успокаивающая нотка, которая умела гасить любые тревоги. — Сейчас я медленно оттолкну тебя. Я буду держать тебя за руку всё время. Обещаю. Никуда не денусь. — Хорошо... — выдохнула ты, хотя внутри всё сжималось от предвкушения. Райдер аккуратно подошёл ближе — сделал всего один шаг, чтобы оказаться у тебя за спиной и дать тот самый толчок, который отправит тебя в это пугающее путешествие по бетонной полосе. Но ты почувствовала его движение, и что-то щёлкнуло у тебя в голове. Ты вцепилась в его руку мёртвой хваткой. Пальцы впились в его предплечье так сильно, что Райдер болезненно вздохнул — сквозь зубы, почти беззвучно, но ты услышала. Однако он не отдёрнул руку. Наоборот — накрыл твою ладонь своей, погладил большим пальцем, пытаясь успокоить. — Я же только подошёл, — сказал он мягко. — Ещё ничего не случилось. — Я не хочу! — Голос твой сорвался на фальцет. — Я не поеду! Нет! Нет! И нет! Даже не уговаривай! Всё, дай мне уйти! Ты попыталась развернуть доску, чтобы съехать в сторону, но по снегу доста покатилась назад и ты поняла, что уже не слезешь просто так. — Прости, пожалуйста, — сказал Райдер, и в его голосе появилось что-то новое — не раскаяние, а скорее решимость. — Что? В смысле? — Ты обернулась, чтобы посмотреть ему в глаза. И в этот момент он толкнул тебя. Несильно — всего лишь один уверенный, рассчитанный толчок в спину, который заставил доску покатиться вперёд. Ты вскрикнула — не от боли, а от чистого, животного страха, который накрыл тебя с головой. Инстинктивно ты схватила Райдера за руку ещё сильнее, вцепившись в неё как в спасательный круг, и — сама того не желая — потащила его за собой. Но Райдер не растерялся. С ловкостью, отточенной годами катания, он одним движением вскочил на твою доску, пододвинулся ближе к тебе и обхватил тебя свободной рукой за талию, чтобы ты не чувствовала себя одинокой в этом стремительном движении. Вокруг искрился снег — мелкие, почти невесомые кристаллики кружились в воздухе, сверкая на солнце, как маленькие бриллианты. Ветер мягко дул в лицо, трепал волосы, заставлял щуриться. Вдалеке синело море, а над ним — чистое, бледно-голубое небо, без единого облачка. Но тебе было не до красот. Внутри всё кипело. Адреналин, страх, злость и ещё что-то, чему ты не могла подобрать названия, смешалось в гремучую смесь, которая требовала выхода. — Я тебя убью! — закричала ты, ветер уносил слова, но ты всё равно кричала громче. — Слышишь?! Убью! Райдер засмеялся. Он действительно засмеялся — звонко, счастливо, беззаботно, будто вы катались по парку в погожий денёк, а не он только что заставил тебя переступить через собственный страх. Ты начала долбить его по руке — не больно, скорее символически, но с чувством. — Скотина! — Ты ударила его кулаком по предплечью. — Ну просто скотина! Кастрируют тебя! Понял? Кастрация — это самое мягкое, что я с тобой сделаю! — Пока-пока! — крикнул он, отпустил твою талию и ловко спрыгнул с доски. В одно мгновение он отстал, а ты продолжала катиться — уже одна, без поддержки, чуть быстрее, чем раньше. И в голове пронеслась единственная мысль: «Вот и всё, сейчас упаду, сейчас расшибуюсь, сейчас...» Но ты не упала. Доска катилась ровно, снег искрился, а ты — ты просто ехала. И это было... терпимо. — Тварь!! — крикнула ты уже в пустоту, но в голосе твоём не было злости. Было облегчение. И страх, который понемногу отпускал. Вся бухта Приключений, наверное, слышала твои проклятия. Где-то вдалеке, у своих домов, люди наверняка оглядывались на звуки, но тебе было всё равно. Ты кричала — и в этом крике выходило всё: страх перед падением, боль от старых травм, обида на Райдера за его хитрость. И тебе не было стыдно. Потому что это была горькая правда о всеми любимом герое, который только что чуть не довёл тебя до сердечного приступа. Вскоре Райдер подъехал на своей доске — бесшумно, с лёгкостью, которую ты ненавидела и обожала одновременно. Он поравнялся с тобой и мягко, но уверенно остановил твою доску, подставив ногу под передние колёса. — Ну что? — спросил он, чуть запыхавшись, но улыбаясь. — Как тебе поездка? — Я тебя кастрирую, — ответила ты, но голос уже не дрожал от страха. Только от холода и лёгкой обиды, которая таяла быстрее, чем хотелось бы. Райдер засмеялся — и вдруг, не спрашивая разрешения, притянул тебя к себе. Ты даже не успела понять, что происходит, как его губы коснулись твоих. Поцелуй был мягким, тёплым — таким контрастом к морозному воздуху, что у тебя закружилась голова. Он пах снегом и чем-то сладким, и в этот момент весь мир перестал существовать. Исчез бетон под ногами, исчез ветер, исчезли далёкие голоса. Остались только вы двое и это покалывание на губах, от которого внутри разгоралось что-то большое, как пламя. Ты ответила на поцелуй — обняла его за шею, прижалась ближе, чувствуя, как бьётся его сердце. Часто, громко — как у тебя. Когда вы оторвались друг от друга, Райдер посмотрел тебе в глаза. В его взгляде плясали искорки — те самые, которые появлялись только когда он был по-настоящему счастлив. — Случайность или судьба свела нас? — спросил он тихо, почти шёпотом, и его дыхание облачком пара растаяло в холодном воздухе. Ты посмотрела на него. На его чуть растрёпанные волосы, на румянец, выступивший на щеках, на то, как он смотрел на тебя — так, будто ты была самым ценным, что у него есть. — Судьба предоставила нам случайность, — сказала ты, и в голосе не было ни капли сомнения. — Где мы познакомились. И начали встречаться. — Так ты согласна быть моей девушкой? — переспросил он, будто боялся, что ему послышалось. — Ага, — кивнула ты, и в этом коротком слове было столько всего: и согласие, и принятие, и надежда. Райдер снова поцеловал тебя — на этот раз крепче, увереннее, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Твои пальцы запутались в его волосах, и ты почувствовала, как внутри тает последний кусочек льда, который держался там годами. — Ты не спасёшься такими действиями от кастрации, — прошептала ты ему в губы, когда он на секунду отстранился. Райдер замер. Потом его лицо вытянулось в притворном ужасе. — Да ну блин! — воскликнул он, и ты засмеялась — громко, счастливо, запрокинув голову к небу. Ты снова поцеловала его — на этот раз первой, быстро, чмокнув в уголок губ. Ты стояла на доске, в его руках, и думала о том, что когда-то — не так давно, но и не вчера — мысли о смерти были для тебя привычными. Они приходили по ночам, когда никто не видел. Они шептали что-то тёмное, холодное, тягучее. Они были как старые знакомые — нежеланные, но неизбежные. Но когда ты встретила его, эти мысли стали приходить реже. А потом — почти исчезли. Они не умерли. Они просто ушли куда-то далеко, за горизонт, где ты не могла их слышать. И ты знала, что они вернутся — может быть, завтра, может быть, через год. Но сейчас, в этот миг, их не было. А были снег, ветер, его руки на твоей талии и чувство, что ты не одна. Ты ни капельки не сожалела, что приехала сюда — в бухту Приключений. Не сожалела что не уехала. Даже после того пожара. Даже после страха перед доской. Даже после того, как чуть не разбила ему нос за его выходку. Здесь было твоё место. И твой человек. Остальное — всего лишь детали.

Конец