Часть 1

Время было похоже на колдографию. Знаете, запечатлели момент, и колдография передаётся из поколения в поколение, но момент на ней жив и всегда таковым и будет? У Гарри было много колдографий, поэтому он, конечно, это знал. Мама всегда будет идти под венец под руку с ухмыляющимся, но ужасно смущённым отцом. Сириус всегда будет размашисто хлопать того по плечу и шептать на ухо что-то, чего Гарри никогда не узнает, но за что отец тут же наколдует Сириусу подзатыльников, а тот рассмеётся. Это будет происходить всегда, независимо от того, сколько раз Гарри на них посмотрит (иногда он смотрел много, потерянно спрашивая сам себя, почему он не там; иногда просто тошнило, и он забрасывал альбом далеко от себя, потому что чувства распалялись и жгли глаза). И однажды Гарри, размышляя об этом, от безысходной тоски пришёл к теории, не подкреплённой научной логикой и доказательствами. Просто он подумал, что было бы здорово, если бы было так, и это вскружило голову. Время было похоже на колдографию. Каждый момент оставался во времени и был вечен. Например, вот Гарри сидел и думал вместо того, чтобы сочинять снейповское эссе, и так сидеть и думать он будет всегда, даже когда на следующий день Снейп поставит «ноль» на весь пергамент. Этот момент запишется на плёнку времени, и когда-нибудь старик-Гарри будет знать, что в одном миге он до сих пор проливает чернила, пачкает пальцы и ненавидит Снейпа. Миг вечен. Когда Гарри поделился этой теорией с Роном, тот не проникся энтузиазмом. — Это что же, значит, мой позор на экзамене по заклинаниям на третьем курсе каждый раз повторяется? — скривился он, хлебнув молока и закусив рождественским пряником. — Я живо помню, что готов был пальнуть в себя Непростительным, лишь бы не видеть лицо Флитвика, — Гарри, ты из ума выжил?! Тебе нравятся мои страдания?! — возмутился он, когда Гарри хихикнул в кусок пирога, вспомнив. — Зато ты навсегда запомнишь, что махать палочкой нужно в виде буквы «S», а не пытаться по подсказкам Парвати — с её-то акцентом! — нарисовать огромную… Пирог очень злобно затолкали Гарри в глотку. Когда Гарри с ним справился, а Рон остыл, он воодушевлённо продолжил: — Это ведь не только про неудобные моменты! Представь, что мы вечность выигрываем Кубок по квиддичу! Тот самый миг, с той самой радостью! По растянувшемуся в блаженной улыбке лицу Рона было понятно, что он представил. Гарри пришлось тормозить и оттаскивать его с дороги, чтобы он в порыве ностальгии не задавил первокурсников. — Это да… Это, наверно, было бы отлично, — втянув носом воздух, будто пытаясь поймать картинку из воспоминаний, произнёс Рон. — И почему мы сейчас не там, а идём на эту гоблинскую историю?.. — Так ты не понял?! Мы там! — воскликнул Гарри, и на него покосился весь коридор, но он сам был опьянён своим открытием и мало что замечал. — Мы там и всегда будем там — вот сейчас мы идём с тобой, и мы всегда будем здесь, и в классе Бинса тоже!.. — Чего?.. — Как на колдографии, Рон! Каждая секунда нашей жизни — это колдография! Рон долго молчал, обдумывая это, пока Гарри вещал во славу времени и выглядел как пропагандист им созданной религии. Они уселись на привычные места, и только тогда Рон с медленным осознанием спросил: — Ты не знаешь, как работают живые изображения, что ли? Гарри замолк и вопросительно на него глянул. — Если берём картины, то они ведут себя так, как задумал художник. Очень-очень древние колдографии тоже так работали, а потом… ну, знаешь, у них появилось что-то вроде толики магического интеллекта. И люди на них ведут себя лишь так, как этот магический интеллект позволяет, а он, знаешь ли, просто читает эмоции и додумывает движения. У людей на колдографиях нет ума, но они знают, когда ты смотришь, и подыгрывают. На одной из старых колдографий Фред и Джордж как-то пытались сбросить меня в котелок с супом, прям на глазах у мамы, которая улыбалась, — ну не бред ли? А ведь кто-то подумал бы, что так всё и… — Спасибо, Рон, но ты вообще меня не понял, — Гарри устало потёр лоб. Пальцы привычно нащупали шрам. — Я не про форму, а суть: мы живы в каждом конкретном моменте времени. Он посмотрел на пустое место рядом с собой — Гермиона опаздывала. На неё не было похоже, но это, несомненно, МакГонагалл её задержала, иначе ничто не остановило бы её на пути к самому «захватывающему» предмету всех курсов. — Зачем тебе эта ерунда? — спросил Рон в искреннем непонимании. — Вечный Кубок по квиддичу — это круто, но мы же можем выиграть новый, что будет ещё круче. Гарри протёр очки, хотя они не были грязными и не запотели, и посмотрел в глаза Рону, пытаясь сделать свой взгляд серьёзным, а не жалостливым. — Не только мы живы, Рон. Те, кто умер… они тоже живы сейчас, только совсем в другом месте и в другом году. И Рон понял. И, кажется, взгляд всё-таки вышел жалостливым. Рон кивнул, как тогда, когда Гарри рассказывал ему о зеркале Еиналеж, посмотрел на доску сквозь Бинса и твёрдо сказал: — Не говори Гермионе о своей теории. Гарри не говорил. Гермиона могла и наверняка попыталась бы разбить теорию в пух и прах. Потому что это было нелогично, было смешно и было простым ребячеством. Гарри смутно помнил, о чём спрашивал её после истории с маховиком времени. Но отвечала она тогда так же спутнанно, и Гарри не понял, считала она время цикличным или линейным. Для него же было ясно: они всегда спасали себя, поэтому всегда Сириус улетал и Клювокрыла никто никогда не казнил. Это было просто. Но и сложно. Если бы можно было поговорить об этом с Дамблдором, если бы Дамблдор сказал, что это невозможно для познания человеком, Гарри бы охотнее спал ночами. А так он всё думал, думал, думал… Где-то сейчас спал Гарри, на которого с умилением смотрела мама. Где-то сейчас был Гарри, которого папа, пока никто не видел, поднимал к самому потолку и под обоюдный смех выделывал с ним петли, финты и кульбиты. Где-то сейчас его родители коротко целовались, пока Гарри пытался, держась за большие колени, подпрыгнуть и взлететь сам. Только этим он жил почти месяц. А однажды ему снова приснилось, как мама кричала, и его теория дала трещину. Огромную и расширяющуюся во все стороны. Он не думал об этом, когда Рон первым делом вспомнил свой экзамен. А должен был. А стоило. Если все счастливые моменты были вечны, то и самые ужасные в маггловской и волшебной истории — тоже, и Волдеморт раз за разом набирал силу. И шёл к дому его родителей, и первым всегда умирал отец. Гарри вскочил среди ночи, осмеянный жизнью и ошпаренный шрамом в тысячный раз, и, не помня себя, стал рыться в чемодане, нашёл альбом с колдографиями и принялся вынимать и рвать каждую. Нет. Нет, ни одного, ни единого «вечного» момента он больше не хотел видеть, потому что это всегда теперь будет напонимать ему о крахе грёз и идиотских теорий. Уже настоящее, реальное «всегда». От этого было тошно, горло рвалось скулить, а глаза — брызнуть слезами, но Гарри скрипел зубами и рвал — шорох бумаги приносил удовлетворение. Облегчение. Когда злоба и наваждение кончились, он улёгся обратно и заснул, трудно сопя. Наутро они с Роном не пошли на первое занятие, потому что Гарри окатило жутким стыдом за содеянное. С одного обрывка половиной лица улыбалась мама, на совсем маленьком клочке махала чья-то рука, где-то были оторваны головы, а где-то — Гарри хотелось съёжиться, как нарглу, — отец хмурился и смотрел в глаза пронзительно. Как живой. Рон лишь выругался, когда увидел пёстрый ворох у кровати Гарри, но ничего не сказал и выпроводил удивлённых Дина, Симуса и Невилла. Он достал волшебный скотч и уселся рядом на полу, первым принимаясь за работу. Гарри сглотнул и отодвинул клочок с отцом. Здесь было работы совсем не на пару часов. И не на двоих. Но они клеили, зная, что МакГонагалл вычтет с них как минимум по баллу, а как максимум задаст дополнительные двадцать дюймов в следующей работе. Но у Гарри сейчас дрожали руки. Он не заметил, как дверь открылась, как Рон молча кивнул на него и как кто-то сел рядом. Только когда Гермиона подала ему склеенную колдографию, Гарри очнулся и уставился на неё с вопросом. — Я легко отработаю свой балл и напишу сколько нужно работ, в отличие от вас, — закатила глаза она и ещё раз протянула руку. — К тому же, Рон уже месяц не говорит мне, что с тобой происходит, и я, вежливо не лезшая до этого, считаю вот это, — она указала на кучу обрывков, — последней каплей. Больше слушай нашего Рональда — он конечно же всегда за мужскую солидарность и по-мужски молчит, когда другу плохо. Рон что-то буркнул, кажется, что Гермиона — в каждой гномьей норе затычка, та взъелась и, кинув наконец колдографию Гарри на колени, стала по обыкновению его чехвостить. Рон кинул на Гарри взгляд, говоривший: «Всё ради тебя, готовься, дальше твоя очередь», — а Гарри наконец заставил себя посмотреть, что же было на этой склеенной бумаге. Мама шла под венец под руку с ухмыляющимся, но ужасно смущённым отцом, Сириус размашисто хлопал того по плечу и шептал на ухо что-то, чего Гарри никогда не узнает, но за что отец колдовал Сириусу магические подзатыльники, а тот — смеялся.