2. Незабвенно любимый // Крис

За окном покачиваются кроны деревьев — их ветви похожи на лапки паука, стучащего в стекло. А здесь, в комнате, ярко освещенной до резких теней, Крис раскладывает по постели материалы: прописи, два учебника, одна тетрадь. Сегодня — японский. Он — учитель. Наставник, смеющийся до скрипа, ямочках на щеках и красных ушей. — Смотри, — говорит приглушённо, склоняясь, подползая, сминая постель, — в японском очень просто задать вопрос: достаточно в конце предложения добавить частицу か. — И всё? Крис кивает, щурится из-за улыбки. — Всё. Попробуй. Зацепиться за его взгляд — нечитаемый, темный, — задуматься лишь на секунду… Крис сминает, прокручивает простынь, перетирает в пальцах — переживает, — наедине в последний месяц он каждый раз такой. Хочется этого не замечать. — Мне нужен пример, как правильно сказать. Давай ты первый. Он застывает всего на мгновение, покачивает головой. Опускает глаза только чтобы, собрав фразу по слогам, снова посмотреть в лицо. — Хорошо. — Крис выдерживает паузу, тыльной стороной ладони отодвигает тетрадь. — 私を愛してるか？ Тишина кажется вязкой, грузной: она оседает на плечах, как только понимание вопроса откликается внутри. Пока в окна стучат паучьи лапы, от собственного сердца веет холодом: в теплой комнате, набравшись смелости, Крис осторожно спрашивает, любят ли его. «Нет» звучит слишком резко. «Да» — чрезмерно громко. Неправдиво… В черной майке, плотно прилегающей к телу, он не может скрыть волнение, облаченное в неровное дыхание: вздымается грудь, замирает, опускается вновь… Крис ждёт ответа, но, похоже, каждая секунда даётся с трудом. Слегка пригибается. Ищет глаза в резких тенях освещенной комнаты… Находит. «Да» звучит чрезмерно громко. Но на японском — мелодично… и так, как надо. — はい。 — Руки сами собой тянутся к его шее, пальцы — к коротким волосам на затылке. — 愛して— Крис прерывает, не давая закончить фразу до конца, подаётся вперёд и щипает губы. Шумно выдыхает, не отстраняясь, осторожно касается под грудью, мягко притрагиваясь… Заводит руки за спину, обнимая, не прижимая к себе — ведь так удобнее целоваться, — и жар его кожи ощущается в воздухе, звенящем от утомительного напряжения. Крис неаккуратно сбрасывает учебники и тетради с постели — слышится шорох страниц, — едва ощутимо гладит ниже, к пояснице. Сжать его волосы, второй ладонью — по шее, ниже, ещё ниже… под край черной майки, так удачно задирающийся, когда Крис сводит лопатки, прихватывая за бедра. Он прерывается. Под касанием чувствуются мурашки. — Холодные… — шепчет в губы, приоткрывая глаза. — Твои пальцы холодные. — Ты против? Вопрос без конкретики. Крис отрывисто качает головой, приближаясь, напирая, вынуждая опуститься на подушки. — Нет. Согревайся о меня… касайся, царапай — делай что угодно. Говорит сбивчиво, невпопад, словно размышляет обо всем сразу и одновременно с этим — ни о чем. На секунду замирает, задумчивый, будто хочет ещё о чём-то сказать — слегка сводит брови, внимательно глядит в лицо, — затем сжимает челюсти до желваков и встряхивает головой, отмахиваясь от надоедливых мыслей. — Боже… делай что хочешь, — заканчивает Крис, зубами цепляя кожу шеи. Отнимает ладонь от бедра, чтобы раскрытыми пальцами — по животу, до дрожи, забвения, трепета вдоль позвоночника от затылка до ступней… Внезапно так сильно его хочется. Не до японского больше, никаких занятий — и, похоже, Крис разделяет эту идею, долго целуя у основания шеи, бегло задевая ключицы влажными от ласки губами. Когда он отвлекается, через пелену искристого желания заметны красные уши, а собственное тяжёлое дыхание касается его тонких волос. В теплой уютной комнате так холодно — влага от его ласки остужает кожу, — мелкой дрожью, как иглами, пронизывает грудь, линию живота… Получается греть ладони меж его напряжённых лопаток, осторожно забравшись под верхний край майки, пока шов неприятно покалывает пальцы. Носом — у кадыка. Крис вздрагивает. Сглатывает… Каждую родинку вдоль его ключиц заключить в поцелуй, отмечая рисунок созвездия. Трепет ложится на его касание, когда он поддевает брюки, легонько прижимая костяшки к мягкости живота. Долгий поцелуй — по его плечу; прижаться, переводя дыхание… Раз… Два. Не помогает. Легче не становится, ведь так терпко пахнет — крепко, как дорогим виски, — и пьянит не меньше: теряется всякая способность соображать, когда одежду небрежно отбрасывают в сторону, а ладони кладут на оголённые бедра. Крис прижимается щекой к шее, ластится, оставляя пятнышки теней с макияжа глаз. — Скажи, что мне можно, — шепчет. — Скажи… Он не шевелится, напряжённый, как оголённые провод, возбуждённый до головокружения и неспособности внятно говорить. Вновь его слова — скомканные, небрежно брошенные, — отзвуком ложатся где-то в глубине сознания, практически не осмысленные… Но Крис просит разрешения. Снова. — Я остановлюсь, как только ты попросишь. — Я не попрошу. Крис сжимает сильнее. Подползает ближе, устраиваясь аккурат меж ног, прислоняется тазом. — Пожалуйста, не останавливайся сейчас. — Собственный голос кажется чужим. Глухим, совсем не похожим на прежний, — шелестящим, как ветер за окном, и неровным, как постукивания ветвей о стекло… Крис целует, находя губы, кажется, на ощупь: от шеи к линии челюсти, к подбородку, к уголку рта… И его нежность раскрывается глубоко, языком по языку, сердцем наружу — пускай эта минута застынет, нетронутая, закованная в лед или капельку янтаря; пускай он не прерывается, не отвлекается, пускай продолжает. Вкусный, как давно обретенное желание; ненавязчивый, как лёгкий, едва уловимый аромат колыхнувшейся веточки цветущей яблони. Нежный, осторожный, внимательный… И незабвенно любимый. Осознание ранит сердце, обрушивается почти больно на растерзанную прошлым душу, и хочется повторить вслух — прокричать, прошептать, простонать, — назвать его любимым, ценным и желанным… Признаться, как пугали чувства раньше, и разбить колкую фразу «ты мне нравишься» о постель, как бьётся стекло о кафель. Крис открывает глаза, едва обрывая поцелуй. Он, убежденный во взаимности, отрывает от совместного времени совсем немножко, устраиваясь поудобнее, стягивая шорты, сохраняя зрительный контакт, а после и вовсе осторожно кладет ногу себе на плечо. Ему нужно ещё несколько секунд, чтобы подготовиться. Поворачивает голову, оставляет влажный след у колена… Мягко толкается. До забытого имени, сорванного стона, отзывающегося вибрацией в груди… До единственного «мой любимый» в мыслях. А дальше — руки Криса везде и всюду, дальше — пятнышки его поцелуев по икрам и бёдрам, дальше — хрипотца в горле, его долгий низкий голос над краешком уха, смешанный с терпким запахом мужского одеколона… А ещё — его имя дрожью на губах, леденящий трепет внизу живота, невыносимый жар в месте, где два тела становятся одним целым — и, конечно, окрыляющее осознание. Осознание того, что Крис — незабвенно любимый. На английском — «unforgettable beloved». А на японском, может, он скажет в следующий раз… Если, конечно, не будет задавать лишних вопросов.