Часть 12 Неизвестные герои«Безымянный герой» (это можно рассматривать как оду, посвящённую потомкам Екатерины II и Потемкина; в ней нет ни капли вымысла, и если кому-то удастся найти в ней хоть малей

23 июля 1775 года, на рассвете, когда Ходынское, казалось бы, должно было утопать в вине, разврате, грохоте гонгов и барабанов, лежало в полной тишине. На чёрной грязи Кантемира сквозь доски просачивалась и оседала тёмно-красная жидкость. В декабре 1775 года деревянный дом был уничтожен, чтобы скрыть труп и уничтожить следы. В 1829 году в одной обычной дворянской семье родился маленький хромоножка. Из-за физического изъяна он был застенчив, замкнут, и потому мог отдавать больше сил только чтению. Тётка учила его Державину — старому другу, которого его дед знал в Тамбове, поэту. В гимназии он выучил наизусть его стихотворение «Водопад». То стихотворение было «тонким и длинным». В гимназии, кроме учебников, нельзя было читать, изучать, брать в руки никакие посторонние книги. «Особенно XVIII век!» — строгий голос инспектора пронзал барабанные перепонки, и подростки покорно, боязливо соглашались. Послушная внешность маленького хромоножки скрывала его ночное нарушение запрета: он тайно читал документы XVIII века. «Водопад» был из XVIII века, и Державин тоже был из XVIII века. Тётка, отец с матерью, дед — всё, что они рассказывали ему с детства, было XVIII веком, без малейшей примеси XIX. Он спрашивал их о 1812 годе, и они говорили: это был подвиг народа. Он спрашивал их о вожде, и они молчали. Позднее он понял, потому что Пётр Вяземский сказал ему: «Любовь рождается из доверия, доверие рождается из успеха». Обыски мясистолицего Бенкендорфа однажды подвели его к опасной черте. Однако Бенкендорф ничего не нашёл; напротив, несчастье обернулось удачей, и он получил несколько ключевых слов. — Тот поэт… — Ты имеешь в виду Александра Серге… — Тсс! — Но он сказал, что это тот человек получил одну рукопись воспоминаний, это была… Е… Он знал, кто это был. Тот поэт, чьё имя с детства гремело у него в ушах, но который после одной дуэли исчез из речи людей: Пушкин. И это был человек, которого он любил больше всех. Он часто тайно читал его произведения, хотя теперь о нём уже не упоминали. Его жену, Ланскую, всё ещё называли Пушкиной-Ланской. Но что же это были за воспоминания? Е, Е! Кто она? Он не смел спрашивать никого снаружи, а его родители совершенно ничего не знали. Когда он был маленьким, они ещё шептали ему на ухо о орлах XVIII века, о полёте героев. Но когда он вырос и они увидели, как у него закипает кровь, они перестали ему что-либо говорить. В эту эпоху они научились молчанию. «И только тот один, кто всех собой давил, Свободно и дышал, и действовал, и жил…» Он снова и снова читал стихотворение Некрасова. — Когда же таким дням придёт конец… — Когда-то, когда-то всё было не так, — сказали родители, будто невзначай, словно утешая самих себя; и это подтвердилось на устах Гоголя. Гоголь был племянником министра юстиции Трощинского. От рождения болезненный и слабый, он всё же выжил. Благодаря устроительству своего влиятельного дяди он поступил в лучшую петербургскую Нежинскую гимназию, взбирался на крышу и, подражая свиному визгу, выпускал свои чувства наружу, танцевал с Данилевским. Когда Гоголь учился, Пушкин уже прославился. Пушкин был человеком, которым он восхищался больше всех. Но Гоголь, происходивший из мелкого дворянства и кипевший юношеской заносчивостью, когда размахивал руками и рассуждал о мире, не знал границ; его оскорбления верховной, высшей власти заставляли великого дворянина Пушкина хмуриться. Пушкин был рождён небом для своего дара. С самого начала он принадлежал к литературной учёной корпорации. Он ещё и вместе с Сенковским, польским профессором Московского университета, тем самым человеком, который, указывая Гоголю прямо в нос, ругал его сочинения как пошлый и бесполезный мусор, анонимно печатал в собственном журнале статьи, где долго и ехидно проходился по Гоголю. Он молча унывал. Линь Дайюй у Цао Сюэциня могла только безмолвно ронять слёзы по щекам. Но рядом с Линь Дайюй всегда находились бесчисленные Бао-гэгэ и Фэн-гэгэ, чтобы её защищать. Нежинскую гимназию называли «рассадником злой вольнодумной мысли», потому что её ученики неизвестно откуда выучили песни декабристов и открыто, во весь голос, распевали их. Их ссылали в Сибирь; тех, у кого были деньги и влияние, выкупали обратно, дома отцы секли их десятками ударов и запирали под домашним арестом. Пётр Мартос был одним из них. Он был даже более предан и негодующе горяч, чем сам Гоголь. В журналах он метался вверх и вниз, гневно браня автора анонимной статьи как человека, «не знающего добра и зла, питающего злонамеренный умысел». А затем основатель журнала Пушкин лишил его голоса. Разве мог он, обжёгшись один раз, стать умнее? Через несколько дней в класс пришёл высокий, крепко сложенный человек, чья фамилия не была знаменита, но который благодаря своему таланту был известен всему Петербургу. Он был крепостным. Его хозяин велел ему учиться живописи, чтобы тот зарабатывал для него деньги; однако Жуковский и другие осознали его дарование и за огромную цену выкупили его. На эти деньги можно было бы открыть десять начальных школ. Хотя в глазах его хозяина-миллионера это не стоило упоминания. Пушкин тоже смотрел на него свысока. Его талант по сравнению с пушкинским не стоил упоминания; к тому же разве он не был всего лишь маленьким крепостным младшего брата того богача, к которому сам Пушкин часто ходил столоваться? Этот маленький крепостной был болезненно чувствителен и внутренне уязвлён из-за своего крепостного положения, а поскольку он был ещё и одним из немногих малороссов, это становилось ещё глубже. Он был самолюбив и стремился победить; стоило кому-то оказаться сильнее его, как в душе у него поднимались огромные волны. То был серебряный век литературы, и он тоже пробовал писать, но обнаружил, что не может сравниться с Пушкиным; и ладно бы с Пушкиным, он не мог сравниться даже с Гоголем, таким же малороссом, как он сам. В ярости он стал писать только на особом малороссийском украинском языке. Мартосу это было безразлично. Когда он увидел один его поэтический сборник, «Кобзарь», он раз за разом хлопал по столу и восхищался, считая, что его нужно издать. Но издание стоило дорого; без связей и хода в этом мире тоже было трудно пробиться. Тем более — этот сборник стихов переворачивал это место вверх дном и ругал его сверху донизу. Маленький крепостной покачал головой и отказался. Мартос, как богатый малороссийский дворянин из Полтавы, с готовностью помог ему издать книгу. Этим маленьким крепостным был будущий знаменитый монумент украинской национальной литературы — Тарас Шевченко. Судьба господина Шевченко была полна бедствий, но каждый раз он сумел из опасности выйти живым. В молодости он заболел так тяжело, что едва не умер; врачи господ презирали его происхождение и не лечили его. К счастью, он встретил одного еврейского врача по фамилии Франк, и тот спас его. Дочь Франка вышла замуж за человека по фамилии Ульянов. Человек, прикоснувшийся к декабристам, да ещё водившийся с такими опасными фигурами с прошлым, как Гоголь и Шевченко, — в том сословии, к которому принадлежал Мартос, разумные родители не стали бы отдавать за него дочь. Кому охота оказаться под надзором тайной полиции и в любой миг навлечь на себя беду? Его отец, Иван Мартос, знаменитый скульптор, крупная фигура, имевшая дела с высшей знатью, каждый день смотрел на него и вздыхал. Когда он поехал навестить старое гнездо Южного общества декабристов, по прекрасной екатеринославской усадьбе прошла девушка: высокая, с полным красивым лицом, гибкая и изящная, а её открытые руки были, как белые нефритовые корни лотоса. К счастью, она не была замужем. Он начал безумно за ней ухаживать и даже собирался притвориться, будто раскаялся и исправился, чтобы добиться согласия её родителей. Кто бы мог подумать, что её мать сама протянет ему оливковую ветвь, пригласит его обедать у них дома и станет расспрашивать то о том, то о сём? Её муж сидел рядом, мягкий и молчаливый. Вот опять женщина ведёт дом. В прошлом веке такое было обычным; теперь это постепенно исчезало. Её мать согласилась, но сказала, что хочет увидеть его отца: — Я хочу заказать статую. Это были будущие родственники, значит, цена, естественно, должна была быть со скидкой. Его отец давно вышел в отставку. В мире одно поколение сменяет другое; и он постепенно был забыт официальной властью, стал жить спокойно, словно легендарный памятник. Стоило Ивану Мартосу войти в дверь, как он должен был смотреть на будущую невестку, но взгляд его застыл на лице её матери. Глубокий взгляд. Мартос был уверен: его старый отец вовсе не собирался предавать его мать. Мать невесты, хотя и сохранила очарование, обладала такой грозной величавостью, что никто не осмелился бы подумать о чём-то ином. Они долго беседовали в закрытой комнате. Содержание разговора его не интересовало. Только его отец, держа в руках копию портрета того знаменитого злодея, — если бы Шевченко узнал, он наверняка стал бы громко возмущаться, — часто глядел на него, говорил с родственником и ваял. Два года спустя в Екатеринославе была поставлена первая статуя его строителю. Мартосу почему-то казалось, что он немного похож на его жену. К тому времени строитель этот умер ровно сорок лет назад. — Я напишу для вас картину, как знак родственного чувства. — Иван Петрович, прошу вас посвятить эту картину моей дочери. Иван Мартос смотрел на женщину перед собой. Она была в возрасте, близком к возрасту того человека в год его смерти, и у неё было такое же лицо. — Вы ведь…? Она изящно улыбнулась ему и не ответила, словно не поняла его недоговорённого вопроса. — Знаете ли вы, что вы очень, очень на него похожи… Я прежде видел его, он… — Уважаемый академик, вы разговариваете с супругой губернатора. Вам следует быть осторожнее: вдруг эти слова дойдут до ушей тайной полиции. Гоголь часто приходил к ним домой обедать. Вера говорила очень занимательно, и, в отличие от обычных женщин, она не была невежественна; казалось, она прекрасно знала всякие большие и малые предания и происшествия XVIII века. Она также была знакома с кумиром Гоголя, Пушкиным: когда ей было двенадцать лет, её родители принимали его у себя, и все девять братьев и сестёр были тогда рядом. Её старшая сестра жила в Одессе и была знакома с тамошним генерал-губернатором Михаилом Воронцовым и его супругой. По слухам, княгиня Елизавета Воронцова даже была связана с Пушкиным любовной историей. Что именно слышал Гоголь, неизвестно. Так или иначе, после бесед со Смирновой и Репниной-Волконской он написал странный отрывок, описывая падение художника: «Милосердная мать была глубоко потрясена и с высоким, истинно царственным духом ниспослала священный указ. Хотя содержание его не дошло до наших дней слово в слово, глубокий смысл его навсегда отпечатался в сердцах людей. Мать указала, что […] к поэтам и художникам следует относиться благосклонно, ибо они приносят душе лишь мир и прекрасную тишину красоты, а не смуту и ропот; учёные, поэты и все художники суть жемчуг и алмазы в короне, и правление великого государя благодаря им украшается бесконечным сиянием. Одним словом, когда мать говорила эти слова, она была свята и прекрасна. Я помню, как старики, едва заводили речь об этом деле, не могли удержаться, и слёзы так и сыпались у них из глаз. Все были глубоко озабочены этим делом». Мартос знал, кто такая «милосердная мать». Жуковский, говоря о её законах, всегда заливался слезами. Если отправиться в полтавскую деревню, тамошние крестьяне, говоря о ней, выражали то же чувство — точнее, куда более преувеличенно, чем Жуковский: стоило им заговорить, и они уже могли заплакать. Хотя теперь говорить было нельзя, они всё равно шептались. Раньше говорили «ВЕ», теперь — «нежная мать». Вера очень любила это странное произведение Гоголя и даже отнесла его показать своей матери. Одно дело было для Мартоса поклоняться Пушкину, и совсем другое — любить Гоголя. В гневе он сказал издателю: — Соллогуб несёт вздор. Вдохновение сербского предания, очевидно, было придумано самим Гоголем. При чём здесь Пушкин? Издатель был поклонником Пушкина. И он же был тем самым маленьким хромоножкой. Однако он был человеком строгим и практичным; любил он прежде всего то, как Пушкин обогатил русский язык. Поэтому он напечатал эти слова в архиве без искажений. Издатель знал почти всех литературных знаменитостей того времени; естественно, всё, что знал и слышал Гоголь, не могло ускользнуть от его взгляда. По сути, они были людьми одного рода: разные способы, разные склонности, но все они молча сопротивлялись этой эпохе молчания. Кончиком пера. Они не взрывались и не погибали в молчании; общество в молчании медленно деформировалось, порождая невообразимый радикализм. В руках Пушкина когда-то находились одни воспоминания. Они ходили в обществе, и почти все достойные и знаменитые люди читали эту рукопись. Однако царь её запретил. Все ходившие в обществе списки были преданы огню. Но пока хотя бы один подлинник находился в руках семьи, умевшей хранить тайны, всё это не могло исчезнуть. Если не хочешь, чтобы люди узнали, не делай этого. Последний сохранившийся список попал к маленькому хромоножке. Он прижал его к себе и в темноте разрыдался, словно вернулся в объятия матери. Наконец-то он спас её вещи, Е! Е! Его юношеский кошмар, его chamber, оливковую ветвь его дружбы, семиструнную лиру Селины, славу золотой ветви и лавра! Давным-давно он уже видел отрывки. Тогда его профессор Грановский показал ему немного; с того самого времени он поклялся заполучить полный текст. Но человек, передавший это Грановскому, ни за что не стал бы раскрывать подобные дела. Для других эти вещи были потрясением, но для этой семьи, рождавшей легенды, у них имелись и ещё более страшные вести. Царь уничтожил лучшее благодеяние XVIII века — Воспитательный дом и сиротские дома, — превратив их в военные училища для дворянских детей. Они думали, что так смогут утвердить свою власть и одним росчерком пера перечеркнуть ненавистные им тридцать лет. Но они ошибались. Это запомнил один возмущённый ребёнок и в далёкой Англии записал в своих воспоминаниях, обличая злодеяние. Декабристы даже в Сибири не уронили своих высоких стремлений. Вернувшись, одни открывали сахарные заводы, другие учили и воспитывали, третьи продолжали сопротивляться власти. Самый радикальный из них после путешествия по Европе, находившейся под властью капитализма, глубоко разочаровался в капиталистической жажде вещей и свирепой эксплуатации, а затем повернулся и вступил в социалистический лагерь. Такова была цена молчания: оно породило на этой земле подлинных вождей. Издатель, спотыкаясь, вбежал в лондонскую типографию Александра Герцена и преподнёс своё сокровище кумиру, перед которым преклонялся, — идеалисту, не щадившему себя в борьбе с тьмой. «Я так счастлив, что готов умереть!» — воскликнул Мишле в письме. — «Дартмутский меч смерти для реакционеров уже у нас в руках». Е! Е! Ты вложила рукоять меча в руки революционеров, а острие направила к источнику зла! Пусть они сотрут твои следы из Эрмитажа, пусть унизят тебя, поместив твой портрет в уборную, — Е, мы все будем помнить тебя! Либералы, славянофилы, радикальные социалисты! Позднее те, кто её унижал, действительно умерли. Нет, нет, их убил не оставленный ею «Дартмутский меч смерти». Их убил народ, большинство, и у них было общее кодовое имя — большевики. Вожаком был сын той самой Ульяновой, внук Франка. Друзья этого издателя все были тесно связаны с декабристами, не говоря уже о Пушкине и Герцене. Не мог же он не собирать и не изучать их материалы, не восхвалять идеальный дух их стремлений, не обличать жестокость, с которой их подавили. Конечно, всё это нельзя было печатать; он мог лишь молча складывать это в собственном архиве. Но позднейший царь всё же дал ему прозвище: «Плутарх декабристов». Издатель был одержим XVIII веком. Чтобы узнать хотя бы слово или обрывок фразы об этой стёртой эпохе, нужно было сближаться с людьми при царе, имевшими доступ к секретным архивам. К счастью, те образованные люди, которые могли читать секретные архивы, тоже не одобряли царских действий. Все они тосковали по общей матери и между отдельными словами иногда говорили о ней кое-что мелкое. Чарльз Диккенс писал: «Когда Дэвид Копперфилд услышал, что у тётушки Бетси есть муж, у него чуть не отвисла челюсть». Когда старый граф заговорил с ним о Е, он был поражён точно так же. Он решил, что старик выжил из ума. Старый граф покачал головой: — Я услышал это от Михаила Воронцова. Его тёща, Александра Браницкая, рассказала ему всё, включая присутствовавших свидетелей. У Михаила Воронцова был самостоятельный список воспоминаний. У Раевского он тоже был. Тот конспект, который он видел, был получен именно от Раевского. Он также постепенно понял, почему у них имелись источники сведений, независимые от Пушкина. Впрочем, всё это было нетрудно разузнать: ведь он был знаком с сыном Воронцова, Семёном. Тот смотрел на царское приглашение с презрением, не поднимал головы и только нетерпеливо отделывался. Видя его выражение лица и уже зная его поступки, издатель едва открыл рот, чтобы спросить, как Семён сам сказал первым: — Да. Но моя мать велела мне бросить это в Крымское море. Мать Семёна была женщиной, которую Пушкин любил больше всего. Он написал с неё больше всего портретов и превратил её в самую благородную и трогательную красавицу в истории человеческой литературы — Татьяну из «Евгения Онегина». Перед смертью он всё ещё носил кольцо, подаренное ею. Он спросил своего одноклассника, правнука Е, Александра Алексеевича. Тот кивнул: — Моя мать рассказывала мне. Однако дед унёс это с собой в могилу. Дед показывал Давыдову памятную вещь. Е не была трагической женщиной. Она была деятельной, жизнерадостной и обладала чувством юмора. Уже по одному этому делу можно понять, что она прекрасно умела производить памятные вещицы. Он всю жизнь изо всех сил любил её, собирал письма, связанные с ней. Но всё, что касалось её, не разрешалось печатать. Способ удушить величие — это забвение. Но ничего. Он мог в одиночестве смаковать каждую её крупицу. Во сне она ударила его веером по носу: — Ах ты негодяй! Я всеми способами старалась, чтобы никто никогда не узнал об этом, а ты всё выставил на всеобщее обозрение! — Думай как хочешь, — сказал он и проснулся. — Но утром у меня на носу был огромный синяк! Влюбиться в умершего человека — поистине странное дело. Он спорил с другими на вино о XVIII веке: три дня и три ночи не ошибся ни в одной исторической подробности и выиграл бесчисленное количество бутылок французского шампанского. Толстой тоже нуждался в нём для издания «Войны и мира» и советовался с ним о слепых пятнах истории XVIII века. Когда он спросил, как писать «мать», тот, потирая синяк на носу, с озорством, проступившим в тонких морщинках у губ, сказал: — Лицо жёлтое, восковое! Пушкин спросил Раевского, как он осмелился вести сыновей в атаку на поле боя. Раевский сказал, что это потому, что в юности мать подбивала его уклониться от военной службы, чтобы избавиться от трагической судьбы отца и братьев; дед пришёл в ярость, и с тех пор он понял, что честь превыше всего. Он записал слова, записанные Пушкиным, а Толстой потом устами Пьера Безухова выразил своё несогласие. Праправнук в пятом поколении человека, которого старый Болконский ненавидел всю жизнь, был назван Андреем Болконским. Какая уморительная историческая ирония! Ведь смерть Андрея как раз произошла из-за них! Имя Толстого, Лев, происходило от жениха его матери, а мать того жениха была женщиной, от которой старый Болконский отказался, усомнившись в её целомудрии. Та мать, и Браницкая, и Раевский, и та жемчужина Венского конгресса, княгиня Багратион, и… крепостной владелец Шевченко, покровитель Пушкина, — все они имели общего предка. Был у них и общий предок, благодаря которому они разбогатели; хотя он происходил из боковой ветви, все они называли его отцом, сыном, дедом и внуком, — блистательный тенор. В доме своего покровителя Пушкин познакомился с Иваном Тургеневым. У младшего брата того покровителя был хороший сын, астроном Василий Павлович Энгельгардт. У него был друг, знаменитый тенор Глинка. Он учредил фонд Глинки в память о нём. У младших Энгельгардтов был один альбом изображений. Когда-то их семья уничтожила свадебную корону; на этой свадебной короне были портреты двух чрезвычайно знаменитых людей, и перед уничтожением они тщательно сфотографировали её. Младший Энгельгардт был также генеалогом. На том снимке он аккуратно написал: «МЕР». Позднее он умер, и всё его имущество, включая его обсерваторию и тот альбом изображений, было передано Казанскому университету. Но к тому времени те верховные власти уже были близки к смерти; один знаменитый броненосец поднял мятеж, и общество было похоже на воду в кипящем котле. Никто не занимался разбором его наследства. К счастью, никто его не разбирал, иначе кое-что было бы уничтожено. Но все помнят Андрея и забывают его несчастную сестру Марью. У неё не было выдающихся качеств, однако Толстой отдал ей столько чернил. Все всегда будут забывать её, кроме её младшего сына, маленького Льва: через описание её страдания он вспоминал мать, которой никогда не видел. У человека, которого старый Болконский ненавидел, был ещё один враг — варшавский генерал-губернатор Сиверс. Ирония истории в том, что в конце концов его праправнучка вышла замуж за дальнего родственника того человека. У старшего брата Веры, Александра, в 1840 году родилась дочь, Елизавета Александровна Стремоухова. Она была на два года младше дочери Веры, Надежды. Александр с женой находились далеко, в охваченной холерой Польше, и маленькая Лизинка выросла на коленях у своей тёзки-бабушки. Девять детей жили дружно, и их дети тоже часто навещали друг друга, были близки и неразлучны. Маленькая Лизинка не была похожа ни на одного ребёнка в семье. С детства у неё был длинный, вдавленный подбородок. В детстве Лизинка часто плакала из-за того, что была недостаточно хороша собой. В этом не было её вины: среди целой толпы красивых братьев с круглыми личиками Лизинка чувствовала себя потерянной. К тому же снаружи всегда находились люди, сплетничавшие о её крови, — ведь она не походила ни на кого из них. Старая бабушка спокойно утешала Манвилову, напуганную слухами, и вовсе не скрывала своей любви к маленькой Лизинке. Среди всех детей семьи она была самой озорной, самой бунтарской: часто убегала в усадьбу играть с деревенскими, с крепостными детьми. Старая бабушка молча позволяла ей это. Может быть, ей было всё равно: в их семье подобные вещи встречались постоянно. Может быть, в маленькой Лизинке она видела себя в детстве, когда сама бегала на хутор к брату играть со старшими братьями и сёстрами, младшими братьями и сёстрами. А может быть, её лицо, этот длинный вдавленный подбородок, казались ей почему-то знакомыми и даже родными. Она была уверена, что где-то уже видела эту черту, но где именно — забыла. Впрочем, растить ребёнка знакомого человека она была готова. Так продолжалось до тех пор, пока подросшую Лизинку служанка не вывела погулять по улице. На их юге, далеко от высокого неба императора, где надзор был сравнительно мягким, на улице竟 кто-то открыто вёл «чёрную» торговлю, продавая запретные портреты. В те годы эти портреты заполонили всю страну и раздавались бесплатно; теперь же даже один такой портрет было трудно найти, и он приобрёл коллекционную ценность — пусть даже это был самый дешёвый свинцовый оттиск. Чтобы обманом заставить Лизинку купить его, торговец, улыбаясь, пошутил: — Девочка, посмотри, как ты на неё похожа! Ты человек счастливой судьбы, купи и повесь у себя! Это дешевле и практичнее, чем заказывать портрет! Торговец сказал это просто так, но кто-то рядом принял его слова всерьёз. Внимательно посмотрев, он тихо изумился: — И правда похожа! Все стали подходить и смотреть, а потом с невероятным удивлением соглашались. Маленькая Лизинка не понимала, что они имеют в виду, и в ужасе спряталась в объятиях няни, решив, что её высмеивают как дурнушку. Няня считала, что посторонние несут вздор, — она и сама была человеком почти без знаний, — и сказала, что Лизинку обманывает чёрный торговец, хочет продать ей картинку. Маленькая Лизинка, лёжа у бабушки на руках, громко плакала: — Бабушка, разве я правда очень уродливая? И ещё очень чёрная? Они сказали, что та чёрная картинка похожа на меня! Старая бабушка не знала, смеяться ей или плакать, и похлопала внучку по плечу: — Конечно нет. На той картинке изображена классическая красавица. Наша маленькая Лизинка очень красива. Старая бабушка за всю жизнь ни разу не пробовала заниматься рукоделием, зато у неё был прекрасный певческий голос, замечательный дар к живописи и чувство звука. Но теперь ей было за семьдесят, и она любила только издали смотреть, как играет маленькая внучка. Однажды маленькая Лизинка перекинула ногу с одного дивана на другой, потом сделала вид, будто она светская дама, села, взмахнула веером и сложила лицо в улыбку. У старой бабушки вдруг помутнело перед глазами. Видно, она и впрямь состарилась, раз у неё начались видения. Как могла она вспомнить её, ту женщину? Она видела её всего несколько раз — конечно, чаще, чем посторонние, но если сравнивать с домашними, это не стоило упоминания. Однако это лицо глубоко запечатлелось в её памяти с первой встречи. Тогда она сама была тяжело больна, почти при смерти; ночью та женщина приехала навестить её брата, пожалела эту смертельно больную девочку и всю ночь просидела у её постели, пока жар не спал. Она беспомощно держала её за руку; страдания от высокой температуры заставляли её цепляться за эту незнакомую сиделку, как за спасительную соломинку, и беспрестанно хрипло плакать, а та всё время обтирала ей тело, гладила её и успокаивала. Тогда ей хотелось, чтобы рядом была мама. Но рядом с ней была только она. И потому она приняла её за маму. На следующий день она спросила у брата, когда та снова придёт. Брат покачал головой и сказал, что не знает. Но она всё-таки пришла, принесла ей много подарков и велела хорошенько выздоравливать. Тогда она была светом в её мире. Но на третий день, на четвёртый день она больше не пришла. Она старательно вспоминала её облик и неумелым карандашом вывела её лицо, наивно полагая, что если брат передаст это ей, та поблагодарит её и снова придёт. Но брат только передал ей подарки; она больше её не увидела. В Смоленске она издали смотрела на неё. Её окружали все, а сама она одиноко пряталась в углу. Она тихо помахала ей рукой, думая, что та сможет её увидеть, но нет: земляки напоили её липецким вином. Позже она выросла, стала понимать жизнь и наконец поняла: то, что та не приходила к ней, было естественно; а то, что она однажды ухаживала за ней, было сверхдолжным милосердием. Почему же она вспомнила её? Однако, когда Лизинка двигалась, она всё больше и больше напоминала ей её… На следующий день она была в гостях у своей старой подруги-сестры. Та, шутя, сказала ей: — Какая же твоя внучка счастливая. В будущем отдай её за моего внука. Посмотри, какая ровная, какая достойная. — Если ты не побрезгуешь, хорошо. — Да где же тут брезговать? Она так похожа на покойную императрицу-матушку, что я только рада. Она внезапно вздрогнула и вцепилась в юбку: — На кого, ты говоришь, она похожа? Старая подруга странно посмотрела на неё: — Ты разве ещё не знаешь? Видно, об этом и правда нельзя говорить, да и знающих людей немного. Но когда императрица ездила на юг, моя мать брала меня её увидеть. Она даже поцеловала меня. Мне тогда было всего восемь лет, но я ясно помню: на ней было красное платье. Вот твоя Лизинка, когда надевает красное, точь-в-точь как она. Она побежала домой и достала давно запечатанное наследие, оставленное ей братом. Она помнила, что там была целая куча портретов, все — императрицы. Она вынула один, где та была моложе, смотрела и смотрела, и буря в сердце, волны, вздыбившиеся внутри, почти могли разорвать её на куски. Теперь платья XVIII века уже давно не были в моде, но в её шкафу они ещё оставались; даже были её детские. В те годы она ушла решительно и забрала с собой всё своё имущество. Она велела Лизинке переодеться в них, и человек с портрета словно вышел наружу. Этот длинный, вдавленный подбородок, оказывается, был… Недаром он казался ей знакомым, но она никак не могла вспомнить. Когда та уже состарилась, подбородок, хотя и оставался выдающимся, был прикрыт дряблой плотью, поэтому не казался таким резким. Но в молодости… Но почему Лизинка была похожа на неё? Константин Павлович уже умер; к тому же Катерина ни за что бы… Лизинка заметила её странный вид и испуганно вскрикнула: — Бабушка! Эта женщина, прошедшая через тысячи бурь, вдруг залилась слезами. Она разогнала из дома всех, и в этот миг больше походила на опавший лист, которому некуда пристать, чем даже в день смерти мужа. Её руки, её поясница, её ноги, её кисти, её голова, её ступни — всё тело яростно дрожало. Но ничто не могло сравниться с ударом, который сейчас обрушился на её разум и сердце. Почему, почему, почему! Почему всё оказалось именно так! Мать, которую я всю жизнь искала, дом, которого я вечно жаждала, почему истина такова? Мать, ты ведь была совсем рядом со мной, почему же между нами словно всегда лежали целая вселенная и звёздная река? Жена Эдипа обратилась в камень, и небо с землёй разлучили их навеки. Но ты и я, мы почему, почему должны были стать такими? Почему никто не сказал мне? Почему ты не сказала мне? Я ведь твоя дочь! Она раскрыла наследие, оставленное ей братом, и имущество, которое та дала ей. Это были немногие связи между ними. Да, ещё свидетельство о крещении Варвары. Она была крёстной матерью Варвары. Почему брат не сказал ей? Почему она даже Вареньку обманула? Она задыхалась, перебирая одно письмо брата за другим, и портреты. Все были она! Раньше она лишь бегло их просматривала и знала только, что там много её портретов. Она не думала, что все они — она, и никто другой. Нет, были ещё отцовские, пять штук. В письмах, которые брат оставил ей, тоже была только императрица — её мать, и её отец. Она прижала к себе этот ларец — вещи брата и земельные акты — и разрыдалась. Каждый из них безмолвно рассказывал ей правду. Почему раньше она ни разу этого не осознала? Она была крёстной матерью Вареньки. Сколько бы она ни искала оправданий, всё было из-за неё. Иван говорил: она очень любила маленькую Вареньку, смотрела на неё снова и снова, держала на руках и не хотела отпускать, то и дело целовала её, забавляла. Позднее она даже спрашивала их, какого цвета у неё глаза. После крещения Вареньки она ещё под предлогом, что была неподалёку, заехала посмотреть на неё, расспрашивала слуг, которые ухаживали за ней, о том и о сём, снова подарила огромную кучу вещей, беспрестанно давала наставления и только вечером уехала. Позднее она передала Вареньке большой свёрток одежды, включая три цельных детских костюмчика. Такой фасон и она сама носила в детстве, хотя снаружи его никогда не продавали, потому что никто не умел такое шить. Она приезжала посмотреть на неё, ухаживала за ней потому, что заболела она, и та тревожилась. Только когда болезнь прошла, она поспешно вернулась обратно. Она могла получить разрешение ехать в Смоленск, ехать в южное путешествие тоже потому, что они могли быть в одном пути. Хотя они никогда не встречались открыто, они вечно смотрели друг на друга издали. И ещё последний лист! Один набросок, но бережно наклеенный на основу: младенец в цельном костюмчике лежит в колыбели. Этот костюмчик был сшит ею собственноручно и запечатан братом в её приданом. Прошло уже очень, очень много времени; даже углы стали гладкими. Хозяин касался его бесчисленное множество раз, потому что вовеки веков мог видеть лишь крошечную её, какой она была при рождении, и ещё её портрет. На обороте портрета стояло: EGP. И ещё те земельные акты… Раньше она только удивлялась её щедрости. Но Межигорье и херсонские имения — всё это было новостроем. Они появились после её рождения; Межигорье к тому же было Спасским монастырём, восстановленным после пожара. Дядя Попов передал это ей. Её разрешение и разрешение дяди Попова… Воспитание и образование Ивана Филипповича. Она с детства знала, что её воспитание не такое, как у других девочек. Она изучала медицину, которой девочкам учиться было нельзя; музыка, игры, каллиграфия и живопись — во всём этом у неё был талант, но всё это было второстепенным. Так вот почему. Почувствовав, что силы покидают её и что смерть близка, она обняла маленькую Лизинку и заворожённо смотрела на её лицо. В детстве они с матерью ни разу не смогли как следует разглядеть друг друга. Теперь, странным и иным образом, они наконец смотрели друг на друга внимательно. Её подбородок был таким. Кости лица чуть уже, поэтому лицо казалось длиннее. Спокойные, неброские глаза, греческий нос, голубые зрачки… И густые волосы! — Лизинка, если у тебя потом будет дочь, помни: назови её Екатериной. — Почему, бабушка? — Потому что она твоя прабабушка — моя мать. Ты похожа на неё. Ты маленький ангел. Стремоухова очень любила своего маленького племянника, Александра Сиверса. На самом деле дома он совсем ни с кем не сходился. Ведь с детства он был деревянным молчуном: только тихо забивался в угол с книгой, не смеялся, не шумел, и его даже дразнили дурачком. Но ведь и она в детстве не была человеком, который легко сходится с другими. Хотя была сорванцом, труднее всех поддавалась укрощению. Он сидел у неё на коленях и тихо читал. Так тётка и племянник росли, проводя время. Однажды Сиверс очень серьёзно сказал ей: — Тётя, вы очень похожи на одну историческую личность. — На кого? — На Екатерину Вторую. Теперь её имя наконец могло быть произнесено звонким детским голосом. Она улыбнулась и начала рассказывать маленькому Сиверсу: — О маме, бабушке, прабабушке, прапрадеде и ещё… прапрабабушке. Их связь продолжалась до 1914 года, когда разразилось сараевское событие. Она опасалась, что в России с таким лицом можно навлечь неприятности — ведь власти никогда не любили людей с этим лицом, — и уже давно поселилась в Цюрихе. Маленький Сиверс, которому тоже уже было почти пятьдесят, приехал навестить её. Через несколько месяцев, перед выстрелами Первой мировой войны, она скончалась. Маленький Сиверс тоже вырос из этого молчаливого чурбана в большого учёного и обладал самой большой библиотекой в Петербурге. Большевики приняли и расчистили всё это. Материалы издателя при жизни были беспорядочно навалены в библиотеке; их унаследовал его сын. Тот маленький внук Франка, с одной стороны, говорил: «Революции не нужны историки», а с другой — относился к сыну издателя с уважением. В те годы войны и смуты он оказал ему достаточную поддержку, чтобы тот упорядочил исследования отца и продолжил составлять хронологию — область, в которой отец был сильнее всего. Они также поддержали другого историка, чтобы он исследовал, разобрал и издал воспоминания Е и переписку Е. Теперь всё, что касалось Е, могло открыто увидеть свет. Тот большевик, который любил разбирать и развивать, во время упорядочивания архивов Казанского университета обнаружил ещё и изображение той короны. Теперь это место называется Казанским университетом, архивом Энгельгардта. Позднее один потомок его родственников, человек, который впоследствии способствовал сотрудничеству General Motors с местным автомобильным предприятием и был техническим генеральным агентом, проезжал здесь, но так и не вошёл внутрь. Сиверс был не силён в выражении чувств. За то короткое время, что он проводил с дочерью, он умел только разбирать с ней хорошо знакомые ему исторические предания и происшествия. Жаль только, что дочь унаследовала от матери склонность к сплетням; он мог привлечь её внимание лишь тогда, когда раскладывал перед ней генеалогии царей, полководцев и сановников, включая и собственный дом. Иронично и случайно было то, что после революции Советская Россия направила его управлять Эрмитажем. Местом обитания отшельника, местом, где его предок освобождал душу. Он составлял описи этих сокровищ — собраний своей прапрабабушки. Враг стоял у границ, финансы рушились, государству нужны были деньги — на развитие армии, на защиту этой земли. Тогдашний руководитель ВКП внимательно посмотрел на бесценные сокровища Эрмитажа. Однажды вечером этот руководитель лично принял его. Глаза у него были острые, как у орла, но в то же время глубокие и давящие, как море. Низким голосом он сказал: — Александр Александрович, выберите хорошие вещи и займитесь этим. Долгое молчание. Все эти вещи были сокровищами, бесценными художественными реликвиями; к тому же это были её вещи. Без крайней нужды их нельзя было трогать. Но государству они были нужны. Строительству они были нужны. Их общей Родине они были нужны. — Займитесь этим, Александр Александрович? Голос, грозный без всякого гнева, казалось, уже уловил его колебание. Он не допускал возражений; в этих словах звучала угроза: неповиновение навлечёт большую беду. Он поднял глаза и прямо посмотрел на него — на этого равного ему человека, на правителя, стоявшего на том же месте, где когда-то стояла его прапрабабушка. В это мгновение он вдруг понял: все они потому и становились вождями, совершали великие дела и оставляли имя в истории, что относились к этим сокровищам бескорыстно. Они хотели эти сокровища, собирали, описывали и упорядочивали их ради государства; и точно так же ради государства они могли принять решение распорядиться ими. Он посмотрел на высоко висящую у края неба луну. Прапрабабушка, я не предал ваших трудов и замыслов. Перед этим руководителем — точнее, перед товарищем своей бабушки — он отдал честь; и одновременно отдал честь своей прапрабабушке и всем сокровищам в собрании, служившим Родине: — Есть, Иосиф Виссарионович! Мой товарищ! Он знал: эти сокровища, его прапрабабушка и Сталин — все они войдут в историю. А он. И те, кого он не знал: нынешние, прошлые и будущие люди, изучающие этих людей, а также те, кто будет изучать самих исследователей, — они были безымянными героями за кулисами, добровольно и по праву достойными этого имени.