Нежность.

— Тише?! — его голос разнёсся эхом, задевая вершины гор, их подножья, долетая до реки. Он звучал расстреляно, будто обнажая сердце, свою душу, отчаяние — ему объяснение. Сегодня он потерял кое-кого очень близкого. Сегодня ему нет дела до слов. Сейчас он не в силах держать себя в руках, держать свои слова в себе, свои уста закрыть на замок, спрятать ключ. Мысли, словно буря, хаосом отбивались от невидимых, несуществующих стен собственной головы, лишая всякой возможности понять и услышать слова, которые нужно слышать. Громко. Тошно. — И это всё, что ты можешь мне сейчас сказать?! Его рукам был спутник тремор: они дрожали, будто кролик — жертва перед волком, которой он сейчас насытится. Одна из них, словно автоматически, покоилась на груди — всё ближе к сердцу, что под кожей билось, но совсем не в такт словам и тону. В этот момент он не держал свои эмоции, не мог думать о том, что скажет, уже сказал или услышал. Каждое движение, каждый нервный вздох сжимал, давил, топтал. Всё это было его карой, его смертью — вместе с "ним". — Нет, не всё. — Джон... он не мог злиться, как бы ни пытался вызвать это чувство. Не мог найти в себе это. Его внутренний мир был схож с полем битвы — хаотичным полем битвы, в котором эмоции вступали в сражение за право на существование, сражались друг с другом, сражались против. Отчаянное сопротивление чувствам, удерживание их на расстоянии вытянутой руки было таким отдалённым. Но злость... она ускользала от него, сквозь пальцы, как песок, оставляя за собой осадок. Полная потеря контроля над своим телом. Сегодня смерть лишила их всех контроля. Было бы намного легче, если бы он мог обвинить во всём его. Просто сообщить себе: "Это всё он. Он виновник. Это всё его вина, его поступок. Его решение привело к этому, его отрицание". Но он не мог. Это была совесть? Жалость? Нет. Он слишком хорошо понимал, что происходит в голове Лололошки. Он чувствовал его сомнения, его мучительные чувства. Он словно сам видел, как тот пытается разобраться в хаосе, теряется в эмоциях и чувствах. Вина. Сейчас его съедает вина. Словно животное, загнанное в угол, которому не суждено напасть на хищника в ответ. Он не мог бороться. Не мог сопротивляться. И это бессилие становилось его главным врагом, медленно, но верно отбирая у него силы. — Тогда ч... — Он не успел и договорить толком. Голос оборвался, застревая в гортани, когда Джон осмелился на шаг. Его глаза расширились от неожиданности, непредвиденного. Дыхание сбилось, остановилось в этой гуще. Он не ожидал, действительно не ожидал ощутить это тепло. Не знал, что ему делать. Боялся неверно двинуться. Объятья со стороны Джона были нежными, как летний бриз, обволакивающий лицо, и ласковыми, словно первые лучи солнца после долгой зимы. Казались тихими, без единой угрозы, пристанищем для путников, уставших после пути. Его руки дрогнули, не зная и примерно не представляя, с какой силой ответить. Хрупко. Они никогда не обнимались, никогда не касались друг друга так часто, так близко, как тому можно было или нельзя. Нежность. Страх перед слиянием уже был не так велик, не так терзал, что аж до боли сомнениями, не пробивал до дрожи, как холод, приступивший к телу. Был найден способ сдержать его. Контроль над разумом и телом. Над силой, что дарована была. Словно было найдено правильное течение в бурной реке. Их тела и души оставались отдельными потоками, но вода между ними была тёплой и спокойной, как в тихом заливе после шторма. Но Джон... он обнимал так нежно, словно само слово "нежность" было ему близко. Синонимы. — Я хочу побыть один. Дай мне немного времени, — он отстранился, и на его лице мелькнуло что-то неуловимое: отчаяние, жалость, усталость. — И себе тоже, — добавил он тише, словно это было просьбой и к самому себе.