Песнь о Красном Ниле

      Две уставшие, взъерошенные лошади, проехавшие долгий путь под строгим руководством извозчика, пронеслись мимо дверей библиотеки, в которой лживые писари, скрывавшие страшный секрет от главного эпитата, выслушивали его ненужные наставления и колкие высказывания. В головах их крутилась мысль лишь о том, что Амен, взгляд которого заставлял быстробегающую по венам кровь замирать, всё знал, играясь с шезму, как с тряпичными куклами, проживающими последние дни жизни, висящей на волоске. Он будто бы всем видом смеялся им в лицо, чувствуя как горькая для черномагов правда пробивается из каждой поры, неся погибель Эве и Рэймссу. Эпистат словно показывал этим молодым людям, что их жизнь в его крепких, цепких руках и отпускать её он не намерен, заперев в клетке, как невольную трепещащую пташку. Но разве его уверенность, что в нужный момент он сможет причинить боль им обоим не была ошибочной? Разве его рука не дрогнет, когда занёт клинок над девушкой, одно лишь присутвие которой словно делало светлее и краше всё вокруг, сияя нимбом неземной красоты, походя на божество? Лишь увидит он страх и ужас в её бездонных тёмных глаз от своих же смертоносных действий, не ёкнет ли ледяное сердце его, разбросав по телу частые мурашки?       Амен сам не мог понять, почему при виде Эвтиды, раздражавшей своей самоувереностью и хамством, в груди разливалось немеренное тепло, и алая краска любви была готова окрашивать тело до кончиков пальцев. Но не был он давно легкомысленным мальчишкой, чей разум мог с лёгкостью повестись на нёжные черты лица и грациозную походку. Семя зарождающихся чувств он запрятал в глубине своей чёрствости, укрыв ледяным одеялом жестокости, не давая выбрать наружу и показать слабость. Не позволял он себе поделиться даже частичкой любви с предметом своего воздыхания, который при каждой встрече бессовестно искусными действиями крал по кусочку мёрзлого сердца, медленно растапливая его. Эпистат уверял себя, что если подозрения подтвердятся и чутьё его не обманывает, он сможет лишить молодую шезму жизни, умыв руки в её проклятой крови. Ставя благополучие народа на первое место, не предавая клятву фараону, он понимал, что обязан вырезать всех черномагов, даже если один из них заставляет задуматься его о светлом.       Амен замечал, как Эвтида, словно на спор, бросала на него смелые взгляды, целясь меткими стрелами в суровую душу. Её колкие фразы, пытающиеся задеть за последние крупицы живого и вывести из себя, будто бы желали завладеть вниманием эпистата. Иногда ему казалось, что своими действиями девушка осознано навлекает беду, не боясь последствий, медленно открывая дверь верной смерти. Словно самоубийца, гоняющаяся за ускользающей гибелью, Эвтида не моргая, боясь упустить из виду, бросалась под клинок, излучая неоправданное безумство. Но невзирая на её невозмутимые и смелые глаза, Амен чувствовал страх вперемешку с ароматом пряного и тёплого аниса, прогоняющего скверные мысли. Его сбивала с толку непокорность юной, прекрасной девушки, что расцветала среди бескрайних пустынь Египта, окружив себя колючими шипами упрямства.       Эпистат по возможности старался следить за каждым её действием, прислушиваясь к чутью, которое должно было подсказать имеет ли Эвтида отношения к чёрной магии, которая была источником больших бед. Если нутро чётко твердило, что она опасна, Амен каждый раз, не узнавая самого себя и изменяя принципам, пытался доказать обратное. Он не хотел верить до конца, что пусть даже малая частичка его сердца была привязана к сгустку колдовства, манящего завораживающей наружностью и загадочной сущностью. Могла ли шезму приворожить его, завлечь в ложную паутину любви, затягивающую сильнее зыбучих песков? Могла ли обречь эпистата на вечные страдания и муки, появляясь во снах, впитываясь в разум и отравляя мысли? Надеясь ли, что после этого Амен пощадит её, даже если будет уверен, что она причастна?       С каждым днём его сосредоточенность пропадала, рассеянность овладевала могучим телом словно хворь, неподвластная борьбе. Эпистата стали меньше волновать подчинённые, и Эвтида завоевала глубины сознания. Амен считал своим долгом узнать чем она дышит, что делает, когда находиться не рядом, с кем ведёт разговор и имеет ли интерес к нему. Непокорная богиня велела бежать за ней, срываться в безумии в след за чёрной как ночь тенью, затуманивая рассудок. Чем ближе к ней подкрадывался эпистат, тем сильнее чутьё вопило, заставляя схватиться за рукоять смертоносного клинка. Теперь не Амен водил тряпичную куклу на нос, а сам стал марионеткой в руках чувств, забыв удерживать их по ледяным одеялом жестокости. Чёрствость стала для семени зарождающихся чувств теплицей, в которой оно медленно разрасталось в ветвистое дерево. Его алых плодов могло бы хватить на двоих, но разве он мог оставить шемзу в живых и разделить с ней всё, что испытывал? ***       Наступление вечера сопровождалось огнём пылающей зари, охватившее краснеющее безоблочное небо, чувствующее приближение страшной ночи. Мелкие звезды, принадлежащие богам, были готовы разгореться в компании с печальным месяцем, что освещал узкую тропку для тревожно оглядывающейся девушки, делающей небольшие шаги по направлению к берегу тихого Нила. Её смелостью угасала чувствуя подкативший к горлу ком волнения, перекрывавший путь кислороду. Всем телом ощущая чужой, невыносимо тяжёлый взгляд, Эвтида, сжимая в руках трясущихся чёрную мантию для очередного заказа, молила наступившую темноту заботливо спрятать её. Но ночь оставила шезму наедине с ночным кошмаром, с интересом наблюдая за исходом неизбежных событий.       И вот сильное существо по имени Смерть в облике эпистата приближается, не торопясь, оттягивая дурной момент ухода на данный момент единственной красоты из его жизнь. Каждые твёрдый, грузный шаг Амена притаптывал землю поднимая клубы пыли, еле заметные в темноте. Завидя издалека его мерцающие во мгле светлые глаза, Эвтида забыла как дышать, торопливо схватив казалось последний, на удивление сладкий глоток воздуха, выронив из рук свёрток. Она молча смотрела на приближающего великана, который по предположению шемзу словно питался её страхом, набираясь сил, чтобы задавить одним лишь пальцем. Но Эвтида ошибалась, не понимаю, что с каждой секундой Амен слабел, сильнее впиваясь пальцами в рукоять кинжала, боясь выронить из ватных ладоней. Сживая челюсти до скрипа эпистат продолжал надвигать, готовясь исполнить свой долг и уничтожить обладательницу нимба неземной красоты. Теперь, смотря на её стройный, неподвижный силуэт, ожидающий погибели, он был уверен, что не магия и ворожба причина его глупых, неугомонных чувств, а сердце, спокойно спящее долгие годы по ледяной корой. Ничего не делая Эвтида помогла ему пробудиться и расцвести, растопив чёрствость и суровость. Шезму не понимала, какую бурю эмоцию смогла породить лишь улыбнувшись однажды или нежно коснувшись сильного плеча.       Через несколько секунд тонкая, тёплая шея непокорной богини, переставшей оказывать сопротивление, была готова хрустнуть и рассыпаться на мелкие осколки в смертельной, удушающей хватке эпистата. Изучая её большими сильными пальцами, Амен пытался прощупать каждую мелкую жилку и мышцу, чувствуя нежную, мягкую кожу. Кончики его ушей похолодели, услышав, как Эвтида хрипела, по-змеиному яростно сипела, пытаясь брыкаться, извиваясь, словно пресмыкающаяся тварь. Дыхание эпистата сбилось, наполнив лёгкие светлым ароматом аниса, заставляющего размороженное сердце бешено колотиться, разрывая грудную клетку. Он с легкостью приподнял изящное тело трясущейся жертвы над землёй, находясь на берегу степенного Нила, смотря в широко распахнутые, бездонные глаза небесной красоты, в которых читался ужас и страх. Амен чувствовал, как сердце его ёкнуло, распространяя по телу пожирающую жалость к черномагу, что задыхался в крепкой хватке. Во время мёртвой тишины, что разбавляли сверчки разливающейся у воды трелью, из светлых очей эпистата по холодной щеке его медленно стекла горячая слеза, коснувшись белоснежных, едва вздрогнувших ресниц. Она говорила о печальной, неразделённой любви, разросшейся в ветвистое дерево, ожидающей скорейщего увядания после этой ночи. Чувства, которые пустили корни в глубины сердца, ныли, начиная процесс гниения.       В последние секунды своей жизни Эвтида не испытывала ничего кроме понимания, что эпистат обязан выполнить свой долг перед фараоном. Шезму всегда знала, что рано или поздно не сможет уйти как ни в чём не бывало, продолжив путь черномага. И вот огромная рука, напоминающая стальные оковы, не давала даже малейшего шанса выбраться из удушающей ловушки. Завидя одинокую сверкающую в сумраке ночи слезу, сбегающую по бледной щеке Амена, хватка на шее Эвы словно на мгновение ослабла. Она поняла, что является первой, чьё убийство удаётся ему с неимоверным трудом, заставляя задействовать всю жестокость и чёртвость, чтобы пойти против зова расцветающего от шезму сердца. Физическая боль девушки, что сводила хрупкое, изящное тело, была сравнима с мучениями, которые в первый и последний раз в жизни испытывала душа эпистата.       Дрожащей рукой холодное лезвие кинжала, сверкающее в мерцании печального месяца, врезалось в тонкую нежную кожу, погрузившись в глубину, задевая замирающие органы. Истекая алой кровью, Эвтида обрела свободу, отправившись молодой душой в мир иной, где могло управлять ей лишь божество, сопроводив в царство мёртвых. Бездыханное тело шезму, с глубокой раной, красовавщейся в животе, смиренно лежала на стылых руках Амена, осторожно касавшегося трепещущими пальцами её неподвижного плеча, боясь сделать ещё хуже. Он никогда не был к ней так близок, прижавшись плотнее, любуясь в сумраке очертанием кудрявых волос, что подобно бурному течению реки струились, задевая волнами его могучее тело. Медленно остывая, Эвтида не теряла очарования, сияя неугасающим нимбом красоты. Лишив жизни свою любовь, источающую аромат пряного аниса, и умыв руки к её проклятой крови, эпистат решил, что скорее умрёт, чем сдвинется с места. Амен предсказывал, что совесть замучает его, заставляя видеть в кошмарах силуэт, утягивающий за собой в царство покойников, где соратники молодой шемзу сведут его с ума.       Светлые глаза, наблюдающие за течением умиротворенного Нила, слезись, вздрагивая с громким стуком разрывающего сердца, в которым вяли ароматные цветы и гнили алые плоды болезненной любви. В это время сильная рука несла ближе к воде дорогое сокровище — непокорную ранее богиню, что уняла свой яростный нрав только после гибели, истекая драгоценной для эпистата кровью. Поддавшись безумной идее сгинуть от своего же клинка, впитавшего содержимое сотни невинных черномагов, Амен, издав последний душераздирающий крик, срывающийся с клыков, перерезал себе глотку, захрипев и приняв, что больше никогда не выйдет на свет. Но глупая мечта влюблённого, остаться пусть и во тьме рядом с прекрасной любовью избавляла от страха царства мёртвых. До последнего прижимая к себе лёгкое, изящное тело, испустившее дух, эпистат упал в тёплую воду могучей реки, окрасив Нил в красный. ***       Двое навечно обречённые на покой получили целую вечность в загробном мире, чтобы не торопясь тихо поговорить о любви, простив друг друга за жесткость и несносность и смирившись с судьбой, ведь не было другого варианта. По ночам, когда небесные тела собирались в созвездия по соседству с месяцем и вели семейные беседы, Амен и Эвтида, неразлучные словно башни-близнецы, вслушивались в их Песнь о Красном Ниле, рассказывающую о горькой любви, которую написали любопытные, принадлежавшие богам звёзды и передали знакомым по всему небосводу.