#3

«Бога не видел никто никогда; Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил.»

Евангелие от Иоанна,

1 глава 18 стих.

      Лунный свет резко отражался в снегу, внезапно выпавшем за одну ночь. Для тёплого и душащего своим климатом острова такое было редкостью, что для жителей действительно стало странностью, а для некоторых — радостью. Конечно, нашлись и те, кто пытался приплести к обычной погоде кару божью, но в это верилось с трудом. Хруст под старыми ботинками был ритмичным, и заглушал назойливые мысли о том, что мать снова будет волноваться о его долгой пропаже на, казалось бы, обычной прогулке. Её переживания никогда не были беспочвенными, по правде сказать.       В последнее время рыцари выполняли свою работу спустя рукава, не выслеживая всех входивших и выходивших. Это было на руку юноше, любящему проводить время в отдалённом лесу и на кладбище, где чувствовал почти пугающее умиротворение.       Меч в ножнах издавал лёгкий звон, бившись с каждым быстрым шагом о его спину, и это было ещё одним напоминанием о шатком положении, в котором он оказался. Ничто не вечно под луной, как и тренировки, которые он организовывал для себя одного там, где никто бы не увидел. Орден меча — та возможность получить больше денег и статуса, и, по наставлениям матери, он каждый день говорил с самой удачей, чтобы у него всё получилось.       Их дом был последним на улице, отдалённым от всех, и, особенно, от собора. Не многие горожане хотели иметь дело с их семьёй, распуская слухи настолько грязные, что в чистые помыслы поверить было невозможно. Здание ещё хранило в себе былую роскошь, но всё равно ощущалось иным, лишним, будто страхи людей проецировались на фасад и стены.       Ему даже не пришлось стучаться: мать чуяла сердцем его возвращение. Или слышала тихую брань, когда он поскользнулся на заледеневших ступеньках. Он предпочитал думать о первом варианте, особенно когда её смуглое лицо в дверном проёме казалось чуточку недовольным. Внутри было, как, впрочем, и всегда, уютно и слишком жарко — она так и не научилась растапливать камин за столько лет, кидая охапку дров за раз.       — Ты заболеешь. Я ведь купила тебе новые сапоги… — Увет беспокойно причитала, крутясь вокруг него, как курица-наседка, словно он всё ещё был маленьким мальчишкой, а не взрослым парнем, переросшим её на две головы, — На чьи нужды мне ещё тратиться?       Последние семнадцать лет она только на его нужды и откладывала. После его рождения её взяли лишь в приют, и то только из-за доброты госпожи почтенного возраста, пожалевшей молодую мать, которой нигде теперь не было места. Половину детства он провёл там же, чтобы быть ближе к родительнице и другим детям, что не всегда шло на пользу. Сироты, — озлобленные на мир с самого рождения, недолюбленные и неприкаянные — чей мир ограничивался драками за лишний кусок хлеба и ненавистью к тем, чьи родители были живы и здоровы, совсем не любили Неро.       Он возвращался домой чаще с синяками, чем с хорошим настроением. Женщина пусть и пыталась убедить сына, что за её честь давно нужно прекратить бороться, чувствовала внутреннюю гордость и благодарность. Госпожа Бертье, сама ещё ребёнком с чувством жгучей несправедливости и нескончаемой надеждой внутри, делала всё ради него, буквально положив свою жизнь на плаху.       Зная обо всём этом, юноша чувствовал вину и желал сделать их жизнь лучше любыми способами. Он тренировался, учился и наблюдал, вбирая в себя самые лучшие материнские наставления и самые худшие слова сирот, дабы знать и помнить, как жить и как обращаться с такими людьми. А «таких людей» было много — вся Фортуна.       — Матушка, с сапогами мы потом можем разобраться, — Он задумчиво постучал костяшкой пальца по столу, отчего в небольшой комнате, совмещающей гостиную и кухню, раздался тихий, ритмичный звук, — Мне бы силы побольше, и новыми будут не только они.       Тёмные глаза женщины немного сузились, а губы сжались, когда его слова напомнили того, о ком вспоминать до сих пор было больно. В её, — их, — сыне многое было от Него, как бы сложно не было это признавать. Даже внешность, и та до боли идентична, если не считать смягчённые её же генами черты лица.       Тот Дьявол говорил с ней через уста сына, и это ни капли не радовало.       Площадь перед собором кишила людьми с самого рассвета, словно само присутствие Божье тянуло их сюда, если не прямая обязанность выполнять долг праведных горожан. Кто-то уже сидел у фонтанов, ожидая начала проповеди, а кто-то лишь торопился, не желая обрекать себя на лишние слухи. Юноша никогда не видел необходимости появляться в этом душном, пропахшем сырость месте, но из-за обещания, когда-то данном матери, всегда приходил вместе с ней. Она и сама понимала, что подростку, такому как он, похожему и не похожему на неё одновременно, до боли не хочется вставать в такую рань лишь для попытки восстановить семейную репутацию, но таковы были правила.       Шум толпы быстро сменился на смиренную тишину, как только относительно новый проповедник, Санктус, обратился к людям. Он работал вот уже десять лет, и за это время добился огромных высот, закрепив новые устои в народе.       Неро слушал речь вполуха, предпочитая досыпать, склонив голову, иногда отвлекаясь на то, что происходит вокруг. Лица, скрытые под капюшонами, разглядывать не хотелось никому, кроме него — от скуки. Мать покорно сцепила руки в замок, не поднимая их с колен, не поднимая и своего взгляда, будто задумавшись о чём-то, о чём даже её чадо догадываться не могло. В тусклом свете она казалась измученной жизнью и положением: на смуглой коже мешки под глазами выглядели ещё темнее от игры света, а её взгляд, обычно с такой теплотой обращённый на сына и детей в приюте, сейчас был совсем затравленным, почти уязвимым.       Иногда он чувствовал необоснованную вину перед ней по факту своего рождения. В детстве он слышал, как она плакала по ночам, а потом вновь делала всё ради него одного, забывая о самой себе. Он старался, действительно старался быть хорошим сыном, учился манерам и впитывал наставления, как губка, пока обида и некая злость с примесью презрения накапливалась в нём как на себя, так и на того, о ком мать рассказывала мало, нехотя, всегда с ощущением тоски и лишней надежды.       Слово «отец» было его первым, как ему говорили, и он предпочитал в это не верить, отшучиваясь, мол, святой дух ему ближе, чем тот, неизвестный и ненавистный.       С другой стороны — постоянные сравнения, которые он видит в её завуалированных словах, часто скрытых толстым слоем предостережения, заставляют его думать, что он точно может стать лучше, чем Вергилий. Имя, запечатлённое на подкорке его сознания и где-то на страницах материнского дневника давило сильнее, чем любая мотивация.       В размышлениях прошли минуты, если не часы, и вот уже люди выстраивались в очередь за советом пастыря, пока Увет трепала отросшие волосы сыны, молча побуждая вставать со скамьи. Женщина сама хотела быстрее уйти отсюда, но каждый раз оставалась в соборе для короткой беседы с Санктусом, для поддержки легенды о своём долгом вступлении на путь истинный. Горожане требовали исправления грешницы и блудницы, которое они и получали, пусть даже всё это было напускным, не настоящим.       Ждать ему приходилось у выхода всегда смиренно и, всё также, скучающе. Если же он оставался где-то поблизости к пастырю, Неро всегда чувствовал на себе его заинтересованный взгляд, больше похожий на наблюдение хищника за добычей более слабой, и это пугало также, как настораживало и заставляло обходить стороной такого человека.       — Доброго утра, да будьте вы хранимы Богом… Госпожа Бертье отошла к Его Святейшеству, так ведь? — чужие, неожиданные и, в противовес его реакции, тихие слова, сказанные до смешного смущённо и неуверенно, застали его врасплох, и он повернулся слишком резко, отчего глаза девушки перед ним округлились словно от испуга, — Я лишь хотела сказать, что у меня случайно оказалось письмо для неё, извините за беспокойство!       После похода в собор их дом казался как никогда приветливым и светлым местом, священную приватность которого никто не нарушал. Увет, горящая радостью от письма старой знакомой, коих с каждым годом становилось всё меньше и меньше, хлопотала над едой, подавая поздний завтрак, и без конца щебетала о том, как же поживает её давняя подруга, не забывая упоминать о том, что именно тётушка Равнель заботилась о ней в период беременности и как она уговаривала вывести их с острова. Теперь две женщины в одном-двух письмах за год могли вместить всё, что тревожило, и не забыть расспросить о семье и делах. Видеть её такой улыбающейся можно было в редких случаях. Но такую, полную надежд и скрытой ностальгии, мог лицезреть лишь единственный мужчина в её семье.       Из-за чая на столе кухня пропахла травами и можжевельником, а редкий букет нарциссов радовал женский глаз и ни капли не радовал слабо слезящиеся от пыльцы юношеские очи. Его аллергию, — по крайней мере, так эту болезнь называли лекари, которым он не то, чтобы верил, — вызванную слабым здоровьем с детства, вылечить полностью было нельзя, но ему предложили альтернативу — не подходить к цветам вообще, что сделать было невозможно из-за перманентно окружающих его растений.       Аллергия — самое лёгкое, что он мог получить из проблем со здоровьем. Родился он уж слишком спокойным, даже не подающим признаков жизни, и лишь на седьмой день начал кричать и издавать хоть какие-то звуки. Всё те же лекари разводили руками и говорили молодой матери радоваться и благодарить Спарду, что её дитя настолько тихое, а не визжит, как какой-нибудь мелкий демон. Сама молодая мать связывала это лишь с генами отца, о котором никто не знал.       — О чём вы с Кирие так мило болтали, пока я притворялась, что меня беспокоят собственные надуманные грехи?       Неро не смог поднять чашку с блюдца от того, как она об этом спросила. И что она это видела. Его вообще не интересовали девчонки до этого момента — разговаривать с ними было не в почёте, со слов юношеского населения детского приюта.       — Да мы парой слов всего перекинулись, матушка… — Несколько зажато ответил он, прокашлявшись, уже чувствуя подступающее к нему смущение.       Она немного подумала, размешивая сахар в чае мелкой ложкой, чуть стуча по фарфору, создавая небольшой шум. Яйца жарились на плите, шипя в такт ложке. Только потом она подняла на него глаза, подперев голову кулаком в протест всем манерам: «Пригласи её на прогулку в порт. В вашем возрасте мне там нравилось.»       Теперь он действительно замялся, чувствуя себя неуверенно. Неужели женщина не видит, что они с Беллами-младшей совершенно разные? Она ведь до сих пор поёт в соборном хоре, из которого его настоятельно просили уйти по причине его поведения и фальшивости большинства взятых нот. Большая часть его детства прошла в приюте и драках, разгребать последствия которых приходилось потом даже не ему.       — Я ей не чета. Она такая… Ну….       Госпожа Бертье вдруг вскочила со стула, отчего выбившиеся из её небрежной причёски пряди немного колыхнулись, и ему пришлось заметить еле-поступающую седину, до этого момента никак его не беспокоившую. Поддерживающе сжав его плечи, встав за спиной, она коротко поцеловала его в висок, пока её сын мог только слабо улыбаться и смотреть на неё из-за плеча.       — А кто ей чета, если не ты? Приютские мальчишки, не умеющие даже со мной разговаривать? Не дури, всё будет хорошо.       И ему показалось, будто мать говорит не только о его симпатии к Кирие Беллами и их общении, которое едва началось. Её слова охватывали всё, или это он проецировал их на все проблемы, беспокоящие его который год. И начинать исправлять всё вокруг нужно было с порта, а потом он справится и с чужими косыми взглядами, и с наследием, оставшимся в его голове от того, кто является к нему во снах тёмным, смазанным пятном.       И только после этого он примет большую силу, судьбу и чин антихриста, коим его называет Санктус на закрытых собраниях, точно зная, что отцовская кровь — не водица.