Часть 1

Она больше не смотрит на него. С того самого дня Амиция избегает его взгляда. Прошла, кажется, неделя — Лукас давно перестал считать дни, которые и так слились в один непрекращающийся серый сумрак. И все же он понимает, что с момента их последнего разговора прошло слишком много времени. Непривычно, страшно много. И Лукас даже не помнит уже времен, когда в ее взгляде было что-то, кроме пустоты. Амиция не смотрит ему в глаза, и Лукас зол. О, как же он зол. Гнев поднимается в нем алым облаком, расширяется, заполняет изнутри так, что в груди становится тесно и больно; сердце колотится где-то в горле, дыхание учащается, руки сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Лукас ненавидит это чувство, ненавидит себя за то, что не может контролировать его. Гнев возникает сам, всегда внезапно, заволакивает глаза и разум, и Лукас бежит подальше от Софии и Амиции — хотя бы от них, потому что от себя ему сбежать никуда. Он неглубоко дышит холодным горным воздухом и ищет ответ внутри — почему, почему он так злится? Лукас понимает, что должен скорбеть, каяться, а если и злиться, то только на себя. «Убийца», — думает он иногда, тупо вглядываясь в собственные руки, в которых иногда возникает фантом арбалета, давно выброшенного в пропасть. Но он злится на Амицию и ничего не может поделать. В тот день Лукас находит Амицию почти случайно — успевает заметить удаляющуюся спину между деревьев. Последовав за ней по горной тропе, он прячется, как вор, и незаметно наблюдает за ее скорбным трудом. Она сама воздвигает могилу, аккуратно, методично укладывая камень за камнем. Наконец, Лукас решается выйти — он хочет помочь, облегчить груз на ее ссутулившихся плечах. Он выходит из своего укрытия между скал, и впервые за много дней глаза Амиции устремляются прямо в его собственные. Она ненавидит его. Лукас ясно видит это в ее замерших чертах, в потухших глазах, в опущенном подбородке, в поджатых сухих губах. «Не подходи», читает он в этом лице, внезапно ставшем чужим. Глаза застит красная пелена, и он хочет кричать. «Ты думаешь, я сам себя не ненавижу?» «Ты думаешь, я не буду винить себя за содеянное до конца своих дней?» «Ты думаешь, мне не больно?» «Ты думаешь, ты одна потеряла дорогого человека?» Слова смертной обиды, острые, как тысяча ножей, теснятся у него в голове, но из-за плотно сжатых зубов не вылетает ни звука. Он не помнит, как ушел с плато, как добрался до хижины, не помнит, что сказала София, когда он вошел внутрь. Лукас понимает только одно: в этом доме ему больше нет места. *** Решается он не сразу. Но каждый день тишины тяжелым камнем падает на сердце, и выносить это становится все тяжелее. Однажды вечером Лукас собирает свои скудные пожитки в маленький мешок, набрасывает на плечи прохудившийся плащ. Он стоит в дверях, неприкаянный, несчастный, словно бездомный пес, и в отчаянной надежде ищет взгляда Амиции — безуспешно, конечно. Но понимает: лучше не становится, и дальше так нельзя. Лукас в ужасе. Он не знает, и никогда не узнает, что его ждет за порогом. Он успел насмотреться на мир, и это было страшное, неприветливое, унылое зрелище. Почти все, кого он встречал, хотели его либо убить, либо обмануть, и он так и не научился отличать искренность от дурных намерений, прикрытых пологом лицемерия. — Я ухожу, — наконец, выдавливает он. София наблюдает за его сборами; в ее мрачном взгляде он видит понимание и сочувствие, но ему все равно. Амиция не смотрит на него. Она сидит за столом, сцепив пальцы в замок, и едва поворачивает голову на звук его голоса. Ни единого слова, ни единого взгляда не дарит она ему на прощание перед разлукой, которая может никогда не закончиться. Лишь короткий кивок, сухой и равнодушный, как у деспота, отправляющего войско на смерть. На негнущихся ногах Лукас выходит наружу, захлопывая за собой дверь. Это хмурое, бесцветное, промозглое утро нескоро сотрется из его памяти. Лукас идет и идет, через сосны, через скалы, через давящую, неподвижную тишину, едва разбирая дорогу. Под ногу попадается коварный корень — и он падает на мокрый камень, разбивая ладони в кровь. Сил подняться у него уже нет. Лукас стоит в нелепой позе на четвереньках, в какой-то глуши, одинокий и отвергнутый, и чувствует, как в горле больно саднит, а глаза болят от горького жара. И когда из уголка глаза покатилась первая слеза, последующие он уже не останавливает — не хочет и не может. Снова тяжело дышать, снова сердце колотится, но не от гнева уже, а от горя, которое у Лукаса так и не было возможности выплакать. Судорожный, мокрый вздох — и вот, вцепившись в холодную землю, он рыдает, задыхаясь от болезненных слез, оплакивает несчастного Гюго, улыбку Амиции, друзей, которых больше не было рядом и собственное звенящее одиночество. Колени и руки саднят и кровоточат, за шиворот начинает накрапывать ледяной дождь; ему холодно, больно и обидно так, что хочется умереть. Никогда до этого он не был так смертельно одинок. Но постепенно истерика отступает, в груди появляется место для воздуха, и мало-помалу Лукас снова находит силы встать. Он молча вглядывается в безмолвный лес и затянутые сырой дымкой горы и поражается: его тоска, такая огромная и необъятная, не поколебала ни листочка в мире вокруг. Все так же плывут унылые облака, так же с неба падает дождь, так же тверд камень под ногами. И в сердце Лукаса невольно зажигается искра его извечного восхищения красотой природы, ее гармоничностью, постоянством, покоем. Мокрый и грязный, с покрасневшими от рыданий глазами, сломленный и покинутый, Лукас делает первый шаг по дороге к будущему, которого он никогда не желал. *** Уже немало времени он смотрит на пустой лист пергамента перед собой. За последний час Лукас несколько раз хватался за перо, но так и не написал ни строчки несуществующего письма. Сомнения сжирают Лукаса изнутри. Он не знает, дойдет ли письмо до адресата; будет ли оно прочитано, или же отправится в огонь нераспечатанным; будут ли подобранные им слова правильными и нужными. Слова теснятся в голове, перебивая друг друга: вина против обиды, привычные шутки против искренних слов сожаления, любовь против безразличия. Лукас старается и никак не может нашарить то, что действительно хотел бы сказать Амиции, спустя год беспробудного молчания. Он снова злится. Это случается с ним до сих пор, и в стенах своей глухой кельи он находит этому выход. Оттолкнув от себя ненавистный лист, Лукас встает с жесткой скамьи и с размаху бьет кулаком в стену. Удар отзывается в руке резкой болью, шершавый камень без труда рассекает плоть, но Лукас, кажется, не чувствует. Он колотит в стену снова и снова и отходит только тогда, когда становятся отчетливо видны темно-алые разводы, а с разбитых костяшек начинает капать кровь. Тяжело дыша, Лукас смотрит на свои окровавленные кулаки. Завтра он едва сможет разогнуть пальцы, держать в руках перо будет настоящей пыткой, а другие воспитанники университета будут смотреть на него как на безумца. Но ему не привыкать. Письмо он так и не пишет — ни в этот день, ни в один из сотен последующих. *** Лукас не был во Франции уже три года. И хотя уезжал он оттуда с легким сердцем, он не подозревал, что скучал по родине, пока его нога вновь не ступила на знакомую землю. Порт Марселя изменился до неузнаваемости. Лукас еще помнит груды дерева, камня и металла, жалкие остовы искалеченных кораблей, грязную воду, спины мертвецов. Но жизнь вновь вернулась в это место: всюду вновь суетятся моряки, новые судна скрипят снастями и хлопают парусами, в которых путается утреннее солнце. В разогретом летнем воздухе пахнет рыбой, деревом и солью. Алхимик медленно шагает меж огромных рядов ящиков, груженых всякой всячиной, когда до него долетает смутно знакомый голос: — Лукас! Только обернувшись и нашарив взглядом лицо, он вспоминает. Смуглолицая женщина, звеня пестрыми одеждами, машет ему с борта большого красного корабля. София; имя приходит на ум с задержкой, но он рад, что не забыл его вовсе. Улыбнувшись, Лукас кивком приветствует капитана, и София уже спешит к нему, заметно прихрамывая. — Как ты вырос! — хрипловато хохочет она, с размаху хлопая его по худому плечу. — И не узнать тебя совсем. Лукас только грустно усмехается. Прошло почти шесть лет с тех пор, как они виделись в последний раз; когда-то доходивший Софии до уха, Лукас теперь смотрит на нее сверху вниз. Несколько книг в его нелегком грузе написаны им самим, десятки, а может, и сотни жизней в далеких краях оказались спасены благодаря ему — признанному врачевателю и ученому. Многие испустили дух на его руках, многие сделали первый вдох, и Лукас, кажется, помнит каждого — этот невидимый багаж для него, пожалуй, ценнее его книг и снадобий. — А вы все та же, София, — голос Лукаса теперь звучит куда ниже, и это вызывает у морячки новый взрыв хохота. — Ну надо же, — выговаривает она, и Лукас зарабатывает очередной ласковый хлопок по плечу. — Ты уже виделся с Амицией? При звуке знакомого имени его сердце обращается в стекло. И, наверное, это отражается на его лице, потому что улыбка на живом лице Софии тут же угасает. — Ох, вот оно что, — говорит она хмуро. — Вы до сих пор не?.. Онемевший от колючего кома в горле, Лукас только качает головой. София коротко кивает, и алхимик надеется, что она действительно понимает. — Ты знаешь, — произносит она после короткой, тяжелой паузы. Ее энергичный голос затухает, но глаза сверкают так же остро. — Амиция была несправедлива к тебе. Конечно, она прошла через ад, но и ты тоже. У нее не было права вымещать боль на тебе. — София… — пытается прервать ее Лукас. Он чувствует, как к глазам подступают непрошенные слезы, и понимает, что даже спустя столько лет не готов к этому разговору. — Я слишком много думала об этом, так что дай мне договорить, мальчик. — Ее взгляд будто пригвождает алхимика к месту. — Я не знаю, что с тобой происходило все эти годы, но уверена, что свой грех ты искупил сполна. И судя по тому, что я знаю, Амиция — тоже. Смотреть в эти мудрые, уверенные черные глаза невероятно тяжело, но Лукас заставляет себя. Он ищет в них ответы на вопросы, которые много лет боялся задавать себе: о потерянном прошлом, о разорванной связи, которая когда-то казалась нерушимой, о незабытой боли. Имя, её имя звенит между ними, и Лукас не уверен, что сможет заглушить его вновь, как когда-то. Он не находит ответов — только надежду. *** Попрощавшись с Софией, Лукас отправляется в город. Замирая внутри, он ищет следы былой беды, чьим непосредственным свидетелем он когда-то был. Но чем дальше он бредет, тем легче становится на сердце; как и порт, город ожил. Улицы полны людей, дома с интересом глядят на них блестящими на солнце окнами, клумбы и крошечные сады бодро зеленеют то тут, то там. Рыночная площадь гудит, заваленная товарами со всех концов света. Лукас невольно улыбается румяному торговцу сладостями с добрыми глазами, у прилавка которого весело щебечет стайка детей. Он почти успокаивается, когда вдруг сворачивает с какой-то тихой улицы и натыкается взглядом на то, о чем так старался забыть. Огромный, поросший высокой травой котлован простирается перед ним; дыра в самом сердце сияющего города. Лукас не может оторвать взгляда от центра, из которого до сих пор торчит сухой ствол огромного дерева — его темный, уродливый силуэт хорошо видно с высоты. Настоящая могила Гюго. Одинокое, страшное место; незаживающая рана; обитель тысяч разбитых сердец и погубленных душ. Лукас вспоминает, что тело Гюго так и осталось здесь, вросшее в это проклятое черное дерево. Тело, из которого до сих пор торчит арбалетный болт, выпущенный рукой Лукаса. Воздух в легких пропадает, а сердце покрывается льдом. Колени Лукаса подкашиваются, и он падает в пыль, хватаясь за грудь в приступе неконтролируемого ужаса. В панике оглядываясь по сторонам, Лукас замечает: все дома в округе повернуты к этому месту глухой стеной. Ни одного окна, ни одного взгляда в сердце тьмы. Разум Лукаса сжимается в болезненную точку: он был обманут благополучием восстанавливающего Марселя, а вернее, сам позволил себе обмануться. Память о черной смерти в этом месте впиталась в землю с кровью его жителей, она жива и нескоро померкнет. Память Лукаса не померкнет никогда. *** Он вновь идет по горной тропе, к пустой могиле, к дому, полному печали. Здесь совсем ничего не изменилось — все та же захватывающая дух холодная красота заснеженных вершин, рядом с которой меркнет слава даже самых великих рукотворных храмов. Колонны сосен, ковры цветущих трав, витражи сплетенных ветвей завораживают Лукаса, как в первый раз, и он почти забывает про жару — в горах летнее солнце печет совсем нещадно, и спина его под заплечным мешком уже насквозь промокла от пота. Он шаг за шагом следует знакомым маршрутом и не знает, что хочет найти в его конце. Спустя годы он, кажется, обрел покой — разговор с Софией месяц назад заставил его скорбеть, но впервые за долгое время при упоминании Амиции сердце его не загорелось от гнева. Много дорог пришлось ему истоптать, много горестей пережить и многое исправить, прежде чем отпустить ее. София права: Амиция была одиноким ребенком с искалеченной душой. Все, кого она любила, умерли у нее на глазах, а она сама, убийца поневоле, зачем-то осталась жить. Снисхождение и терпение — вот в чем она нуждалась после всего, что пережила. И все же в глубине души Лукас надеется, что когда он постучит в дверь, некому будет ее открыть. Из-за верхушек деревьев показывается деревянная крыша, над которой поднимается легкий дымок, и внутренности Лукаса скручиваются в узел. Когда он стучит в разогретую солнцем дверь, время замирает.