Глава XV. 30 марта 1986 года

— Да отцепитесь вы от меня! — возмутился Данила, размахивая руками, но в голосе не было и следа злости. Костян и Максим, словно два неугомонных щенка, набросились на Данилу, едва тот переступил порог гаража. Их радостные возгласы и хлопки по плечу эхом разносились по бетонным стенам, смешиваясь с лязгом инструментов. Кашин лишь устало отмахнулся, пытаясь высвободиться из их дружеских объятий. — Да мы рады просто, что ты целый, — рассмеялся Максим, наконец отпуская его. — Уже думали, что ты после больнички вообще загул устроишь и забьёшь на нас. — Не дождётесь, — фыркнул Данила, отряхивая куртку от следов их приятельских похлопываний. Он оглядел знакомое пространство гаража, словно пытаясь убедиться, что всё осталось на своих местах. Запах машинного масла, табачного дыма и пота, смешанный с ароматом старого железа, казался ему родным и привычным. Он даже почувствовал легкую ностальгию по этим раздолбанным, исписанным стенам, по шумным разговорам и постоянным подколкам, которые, несмотря на свою грубость, всегда были пропитаны теплом и пониманием. Данила поднял взгляд на Костяна, едва заметно кивая в сторону выхода. Тот, словно прочитав его мысли, коротко кивнул в ответ. Никто за ними не пошёл — всем и так было ясно, что разговор не для чужих ушей. На улице их встретил прохладный мартовский воздух, пропитанный запахом сырой земли и тающего снега. Утренние сумерки окутывали город, окрашивая небо в серовато-лиловые тона. Данила достал пачку сигарет, вытащил одну и, прижав фильтр зубами, чиркнул зажигалкой. Огонёк на мгновение осветил его лицо, подчеркнув резкие черты и усталый взгляд. Костян последовал его примеру, и какое-то время они просто стояли, выпуская дым в сгущающуюся темноту, не глядя друг на друга. — У нас так и не было возможности нормально поговорить об этом, — первым нарушил тишину Данила, глухо выдыхая дым. — Расскажи подробнее. Костян молчал, словно взвешивая, стоит ли говорить или лучше промолчать. Он сделал глубокую затяжку, выпустил длинную струю дыма и, наконец, заговорил: — Да тех двух типочков странных ещё чаще вижу в последнее время. Всё бы ничего, но ошиваются тут… Всё вынюхивают что-то, — он запнулся, хмурясь, будто сам не до конца понимал, почему его это так тревожит. — Ну, об этом ты уже слышал. Данила молча переваривал услышанное, пытаясь сложить картину происходящего. Эти двое. Кто они? Что им нужно? Чего они ищут? Вопросы роились в его голове, не находя ответов. — Окей, — только и сказал он, бросая взгляд на друга. Костян удивлённо покосился на него. — И всё? — он фыркнул. — Ты же сам поговорить хотел. Данила равнодушно пожал плечами. — Передумал, — бросил он, кидая бычок на землю и прижимая его носком кроссовка. — Лично с ними повидаюсь. Костян выдохнул, закатывая глаза. — Дань, скажи честно… тебе проблем не хватает, а? Или забыл уже, как в больничку загремел? Угомонись. Серьёзно. Данила промолчал. Он понимал, что друг прав. Но также понимал, что не может просто так оставить всё, когда на этом районе — буквально в паре кварталов отсюда — жила Эстель.

Как бы он ни отрицал, а чувства к ней оказались сильнее, чем он ожидал.

— Всё, Кость, — сказал Данила, хлопая друга по плечу. — Я просто хотел убедиться, что эти два утырка ещё не передохли и продолжают лезть не в своё дело. Спасибо. Костян выдохнул, понимая, что спорить с другом бессмысленно. Да и какой в этом толк? Данила упрямый, как чёрт, и если что-то решил, то не переубедишь. Можно только наблюдать, как он сам в это вляпывается, и быть рядом, чтобы хотя бы контролировать урон. Они двинулись обратно в гараж. В воздухе смешивался запах бензина, табака и чего-то ещё, что всегда ассоциировалось с этими стенами — смесь свободы и опасности. Данила шагал по знакомому полу, чувствуя, как под ногами поскрипывает половицы, как вокруг слышны обрывки разговоров, смех, громкие звуки инструментов. Здесь было всё, что он знал. И всё, что, возможно, никогда не станет по-настоящему его.

Всё, что, может быть, ему никогда и не надо было.

В то же время, совсем в другом доме, в совершенно иной реальности, где вместо масла и дыма пахло бумагой, чернилами и чуть-чуть лавандой, разразилось творчество. Эстель сидела за письменным столом, зажав в пальцах тонкий карандаш. Воскресенье можно было бы потратить на подготовку к университетским предметам, но учебники остались закрытыми. Весь её фокус был на бумаге. На листе уже прорисовывались знакомые черты. Резкий взгляд, высокие скулы, рыжие вихры, которые она никак не могла передать правильно. Почему-то её руки запоминали его образ лучше, чем голова. Это же просто рисунок, ничего особенного. Просто набросок человека, к которому она абсолютно точно ничего не чувствовала.

Именно поэтому она рисовала его, да.

Графитовые линии ложились всё увереннее, детали становились чётче. Её пальцы испачкались в карандаше, но она не замечала, сосредоточенно работая над штрихами. Затем она отложила карандаш, потянулась за цветными карандашами и добавила акценты — лёгкие, почти невидимые. Чтобы рисунок не был таким серым. А после… После Эстель взяла чистый лист бумаги и начала писать. Её почерк был ровным, красивым, но чуть торопливым. Письмо рождалось легко — не потому, что она знала, что сказать, а потому, что если не написать сейчас, то она, возможно, больше не решится. «Привет, Данила! Я надеюсь, это письмо застанет тебя в хорошем настроении. Я просто хотела сказать, что я очень рада, что у нас была возможность провести столько времени вместе, особенно после того, как тебя выписали. Эти дни были наполнены какими-то странными, но приятными моментами, и я чувствовала, что мы как будто… сблизились. (Не пойми неправильно, я имею в виду, что мы стали лучше понимать друг друга, и это было здорово). Мне очень понравилась твоя семья. Твоя мама такая гостеприимная и заботливая. Она сразу же заставила меня почувствовать себя на своём месте… как дома! И, конечно же, я не могу не упомянуть её пирожки! Они были просто восхитительны! Я хотела поблагодарить тебя за всё. За то, что ты был рядом, за твои шутки (даже саркастичные), за то, что показал мне свой мир. Я действительно ценю это. Надеюсь, мы сможем увидеться снова в ближайшее время. Береги себя!

С наилучшими пожеланиями,

Эстель»

Когда слова легли на бумагу, она вложила её в конверт вместе с рисунком. Аккуратно подписала. Добавила маленький рисунок на уголке. Провела пальцем по краю бумаги, словно запечатывая в ней что-то большее, чем чернила.

Очень дружеское преступление, не так ли?

Решение, такое хрупкое и одновременно такое непоколебимо твердое, сформировалось в голове Эстель к тому моменту, как последние лучи закатного солнца покинули ее комнату, оставив после себя лишь длинные, причудливые тени. Завтра. Да, непременно завтра. После учебы, вечером, когда город начнет погружаться в свой сиреневый сон, она передаст ему это письмо. Сердце на мгновение замерло от одной только мысли. А вдруг смелости не хватит на личную встречу? Вдруг слова застрянут в горле, как тогда, в больничной палате, когда она пыталась подобрать нужные, но находила лишь неуклюжие фразы? Ну, что ж… на крайний случай оставался старый добрый почтовый ящик — безмолвный свидетель стольких тайн и надежд. Она просто опустит конверт в его холодную щель, и дело с концом. Или только начнется? Эта ночь оказалась на удивление беспокойной для обоих: для Эстель, чьи мысли метались между строчками так и не отправленного письма и образом рыжеволосого парня с резкими чертами лица, и для Данилы, который, вернувшись в пропахший бензином и свободой гараж, долго не мог отделаться от странного предчувствия. Оба, разделенные километрами и такими разными жизнями, смотрели в потолок, словно пытаясь прочесть там ответы на невысказанные вопросы. Эстель ворочалась на своей мягкой кровати, где еще витал едва уловимый аромат лаванды, а Данила курил у окна своей комнаты, впуская внутрь стылый мартовский воздух, и никак не мог унять необъяснимую тревогу, скребущуюся где-то под ребрами. Такие разные: утонченная девушка, пахнущая бумагой и мечтами, и парень с запахом машинного масла и опасности… но такие одинаковые в этом ночном бдении, в этом поиске чего-то, что ускользало, не давая покоя. Утро… Новый день обрушился на Эстель звенящей капелью с крыш и слепящим, хоть и холодным, солнцем. Она была на взводе, словно натянутая струна, и в то же время в каком-то лихорадочном предвкушении. Письмо, аккуратно запечатанное, лежало в сумке, обжигая пальцы каждый раз, когда она случайно его касалась. Всего лишь письмо. Дружеское. В нем не было ни слова признания… Наверное. Ну, почти. Но отчего-то так предательски сжималось в груди, отчего-то каждый взгляд казался оценивающим, а каждое слово — намеком. Она пыталась сосредоточиться на лекциях, на щебетании друзей, но мысли то и дело возвращались к вечеру, к тому моменту, когда ей предстоит сделать этот маленький, но такой значительный шаг.

Он был значительным лично для неё.

К концу учебного дня Эстель была похожа на спринтера на низком старте. Едва прозвенел звонок, она, быстро попрощавшись с ребятами — «Родные, простите, сегодня очень спешу!» — буквально вылетела из университета. Раньше все было… не так. Обычно она с удовольствием задерживалась, чтобы обсудить прошедший день, посмеяться или просто поболтать ни о чем. Друзья переглянулись. Сначала это были лишь легкие шуточки о таинственном поклоннике, но в последнее время изменения в поведении Эстель становились все заметнее, и эта её новая скрытность, эта лихорадочная торопливость начинали не на шутку их настораживать. «Нам точно нужно будет с ней поговорить…» — почти одновременно подумали они, провожая взглядом удаляющуюся фигурку подруги. Хоть на календаре и значилась весна, город встречал её неласково. Не было того обещанного тепла, той звенящей свежести и сияния, которые так свойственны марту, просыпающемуся от зимней спячки. Напротив, небо затянули свинцовые тучи, и сумерки сгустились как-то слишком быстро, принеся с собой промозглый ветер, пробирающий до костей. Темно и холодно… Брр. Эстель поежилась, плотнее запахивая пальто. Фонари зажглись неохотно, их тусклый свет едва разгонял мрак, создавая вокруг зыбкие, пугающие тени. По мере того, как она углублялась в знакомые, но сейчас почему-то враждебные улицы своего района, то самое неприятное, почти забытое после выписки Данилы ощущение вернулось. Ощущение, что за ней кто-то наблюдает. Неотступно. Внимательно. Она старалась гнать его прочь, убеждая себя, что это просто разыгравшееся воображение, следствие ее собственного нервного напряжения. Но спина чувствовала чужой взгляд, а каждый шорох заставлял сердце ухать куда-то вниз. Накатывало такое острое, почти физическое чувство тревоги, что в какой-то момент Эстель поймала себя на мысли: а не вырубилась ли она на той скучнейшей лекции по педагогике, и не снится ли ей сейчас очередной кошмар, из тех, что преследовали её в последнее время? Она даже ущипнула себя за руку — нет, не сон. Реальность была куда страшнее. Улица, по которой она шла, становилась всё безлюднее. Редкие прохожие спешили укрыться в тепле своих домов, и вскоре Эстель осталась совсем одна под этим низким, давящим небом. Она ускорила шаг, почти переходя на бег. Стук её каблуков гулко отдавался от стен домов, этот гул казался ей слишком громким, почти издевательским — как если бы сама тьма смеялась над ней. Сердце грохотало где-то в горле, дыхание стало прерывистым. Подъезд был уже совсем близко — всего в нескольких метрах. Она почти почувствовала, как её пальцы касаются холодной металлической двери... Резкая остановка. Словно наткнулась на невидимую стену. Инстинкт сработал раньше разума, и девушка резко затормозила. Она так сосредоточилась на своих ощущениях и цели, что даже не заметила, как из-за темного угла, почти бесшумно, вышли двое… как будто ночь выплюнула их из себя. Один — высокий, массивный, с бычьей шеей и тяжелым взглядом. Второй — пониже, щуплый, но с такой же неприятной ухмылкой на лице и крысиными глазками, что метались из стороны в сторону — явно моложе своего спутника.

Что им было нужно? Зачем они здесь?

Эстель машинально попыталась их обойти, сделать шаг в сторону, но они, словно дразня её, синхронно сместились, снова преграждая путь. Она вправо — и они вправо. Она влево — и они тут как тут. Это походило на какой-то злой, издевательский танец. Ну что за цирк! Раздражение на мгновение пересилило страх. Девушка резко вскинула голову, готовая высказать всё, что она думает об этих «уличных танцорах», и тут же осеклась. В мрачном, колеблющемся блеске уличного фонаря она увидела два скалящихся, хищных лица. Глаза, пустые и холодные, смотрели на неё с откровенной насмешкой и предвкушением. Что-то тёплое и липкое подкатывало к горлу. Паника. Эстель судорожно прижала сумку к себе, как щит, но понимала: ни слова, ни жеста не хватит, чтобы отвести беду. Всё внутри неё кричало: беги, кричи, ударь, спасайся. Но тело будто налилось свинцом. Она распахнула рот, но голос не послушался. Лишь сдавленный вдох, почти всхлип. — Бу! — хмыкнул щуплый. И в ту же секунду — резкое движение. Рука с грубой силой зажала ей рот, вбивая неаккуратные пальцы в щёку, пахнущая сигаретами, потом и… чем-то ещё.

Мерзость.

Второй схватил её под руки, приподнял почти как куклу! Она попыталась ударить, вывернуться, закричать, но силы разбегались, как птицы в грозу. Сумка с плеча сорвалась и тяжело шлёпнулась на асфальт, раскрываясь, словно книжка, под порывом ветра. Бумаги разлетелись. В их числе — тот самый конверт, аккуратно запечатанный, с подписью, с милым рисунком в углу, с тёплым словом внутри. Он отлетел к бордюру, прилипнув к сырому бетону, будто ждал, когда его поднимут… или найдут позже. Если бы Эстель знала, что этот вечер станет последним, если бы хоть на секунду осознала, что идёт навстречу собственной гибели… Тогда она призналась бы Даниле раньше. Хоть как-нибудь. Даже в шутку. Хоть взглядом. Хоть тем дурацким рисунком. Хоть одной фразой, в которой не было бы слов «дружба» и «спасибо». Потому что всё остальное — ничто, если ты не успел сказать самое важное. Машина подъехала бесшумно, будто подкралась на лапах. Чёрная, без номеров, с распахнутой дверью, внутри которой пряталась темнота. Ну точно звериная пасть голодного зверя… Они втолкнули её внутрь быстро и уверенно, не оставляя времени на осознание, на мысль, на крик.

Дверь захлопнулась, как крышка гроба.

И улица снова опустела, как будто ничего и не было. Только сумка, забытая посреди мокрого асфальта, да белый конверт… одинокий, почти светящийся в свете фонаря. Он дрожал под ветром, как голос человека, который так и не успел сказать: «Я люблю тебя».

Во что же ты вляпалась, Эстель?