Часть 1

Сухая, светящаяся словно солнце окружность, таинственно вращалась и пахла свечами. Воздух съедали маленькие головки огня, становилось душно, густо, томно. Шум стихал и рос вновь театром зрителей, выступающих, отошедших в сторону. Вокруг толпились, кружили, шушукались, хохатали разные: счастливые, несчастные, молодые, старые, древнеющие, прескучные, сногсшибательные. Торжество полыхало и вилось в лучшей форме рождения, хотя часы протестующе били темноту, время разъезда в холод, во вьюгу февраля. Но никто не торопился. Люди толпой белых птиц, хлопали крыльями, скрипки заливались мучинически прекрасно, вольно, женственно, с дерзкой смелостью. Руки брызгами миражей соединялись в аплодисментах, держали друг друга и разлетались плавными точёными линиями святости, изящества, пронзительной роскоши, которая могла разбить сердце или смягчить его, сгладить неровные края. На этом празднике жизни, испускающем фонтаны сока существования человека на земле, Печорин смотрел на Мэри Лиговскую, тоскливо думая о том, что она увянет быстро, внезапно. Мужа привлечёт, наверняка, жадного и самовлюблённого, ибо только такие бросаются на красоту цветка. Ведь именно цветкам бог дарит короткий век славы. Сейчас девочка безмятежна, проста, мела, строптива, несколько вздорна. Впрочем, так даже лучше. Совсем скоро Мэри придётся научится отворачиваться от зеркала и сохранять бесстрастное лицо в свете, поскольку муж начнёт ей изменять, страшно гордясь с собой. Будет называть её "голубушка", "подруга моя", "ангелочек". Тогда её хрупкий, пышный мир изодёт чернилами, сплюнет на дорогу жемчужные бусины, утираясь подошвой сапога мёртвого дуэлянта. Григорий Александрович улыбнулся. Его чёрные брови сходились и расходились от согласия с собственными мыслями, Мэри же полагала, что Печорин пытается её рассмешить, снять с лица сказочную задумчивость. Она звонко рассмеялась, юные кудряшки задребезжали у шеи. А её кавалер вдруг ощутил злобу, какой-то прилив агрессии. Музыка смолкла. Танцующие расступились. Григорий Александорович талантливо вручил возбуждённого птенца маменьке, а за тем сообщил. — Здесь душно. Я покину вас ненадолго. Подышу воздухом. — Месье Печорин, маменька с детства говорила мне, что вода — это лучше лекарство от любых недомоганий, — взволнованно воскликнула молодая княгиня. — верно же, maman? — Да, моя дорогая, — вежливо кивая Григорию Александровичу, согласилась мать. — c'est comme ça. — Merci pour le conseil, princesse, — он протянул руку Мэри, почти не касаясь её изогнутой кисти губами. — но я ещё так молод. Я уверен, что глотка ночи мне будет достаточно. Кроме прочего, мне ужасно хочется покурить. А портить ваши драгоценные лёгкие в этом истерзанном помещении я ненамерен. Дорогие дамы, прошу меня извинить. Печорин откланился и с облегчением, проникая через толпу вышел к узкой каменистой дороге. Движения его были по змеиному пластичны и воинственно напряжены, спина обратилась в дуло пистолета. Никого. Ни одной живой души не было в округе, корявые ветки тянулись к глазам, желая их выколоть и заточить в гладкую банку стрекочущего прудика с милым изгнутым мостиком. Сквозь пятна листьев на том мосту виднелась женская фигура. Вспомнилось как в последнем танцевальнем эскизе ему померещилась Вера в чёрной шали. Держалась строго, сердито, озлоблено. Она произнесла его имя — упрёк, проклятье, кошмарный, сон. Родинка её сильно выделялась на фарфоровом бледном лице, режущем восхищение, схваченное блеском бального зала. Оно выражело траур и дикую скорбь. А потом Вера исчезла, стоило ему, Печорину, неестественно дёрнуться и повернуться к Мэри, разумеется, ничего не уловившей, девока была занята. У упивалась своим первым самым взрослым счастьем. Вера умерла три месяца назад от воспаления лёгких. Печорин расхаживал у неё под дверью и в тот единственный раз думал совершенно искренне об очевидном — живи. Не забирай, господь, её грешную душу. Его Григория Александоровича Печорина, забрать, конечно, можно. Он заслужил. Он привлекательное зло. А Вера лишь обреченая на несчастную любовь — обычный рядовой случай, даже ломоного мизинца всевышнего не стоящий. Но Вера отдалась небу. — Она не хочет бороться за жизнь, Печорин. Она устала. А мы здесь просто наблюдатели, — вздохнул Вернер. — Будь ты проклят! — воскликнул Григорий Александорович, обращаясь к богу. Он широко перекрестился, возрившись в потолок, а затем демонически раскинул руки, переводя сверкающие глаза на старого друга. Вернер изумился, поскольку считал Печорина убеждённым атеистом и никак мог взять в толк, что связывает человека презирающего женщин и замужнюю даму с ребёнком. Любовь между ними в голову доктора не проникала, поскольку если бы проникла вызвала бы у него безудержный смех, а в текущем положении подобное неуместно. Супруг Веры горько плакал, не скрывая обречённости, на стуле у стены, двенадцатилетний мальчик, стоя на конелях, целовал большие руки papa. Печорин отвернулся. Это они убили его милую Веру, они не дали ей счастья, покоя и свободы. Печорину казалось это очевидным, посему никому из них Григорий Александорович не сочувствовал. Вера бы его точно не осудила, будучи единственной женщиной, способной подарить ему безусловное принятие. — Вернер, ты должен меня выручить. — Что я могу сделать? — Нет ли у тебя в запасах яда понадёжнее? — Помилуйте месье, грех какой! — Ваш грехун Веру мою забрал! — Будь благоразумны, Печорин. Здесь её мальчик. — Да, что вы в самом деле, Вернер. Вы же мой старинный приятель. Вы должны меня спасти. Вы давали клятву для людей. — Печорин я не могу. Отойдите с дороги. Не морочьте мне голову. Ох, господи Иссусе Христе, защити этого несчастного! Вернер наградил себя крестным знаменем и с бодрой опаской зашагал по длинному сумеречному коридору, летучей мышью заполняя свет на полу. Проснувшись однажны беспамятный и липкий от пота Печорин нацарапал в днивнике: "Вот тебя и не стало, Вера. Вот и всё." На похороны Печорин не явился — они хоронили жалкий телестный кусок, а не душу, незачем тратить время на эту сущую пошлость, бестактность, провал бытия. Женская фигура на мосту снова зашивелилась. Печорину показалось, она махнула ему рукой. Григорий Александрович шагнул к ней. Шагнул и упал на колени. Перед ним стояла Вера. Белое платье играло в воздухе богатыми пышными юбками, лента вилась в двух тонких косах ото лба, но лицо её отнюдь не выражало счастья, удивления или восторга. Напротив Вера отчего-то приняла действо Печорина за нападение дикого зверя и завопила оглушительно, плаксиво. — Вера! Вера, что же ты не узнаёшь меня, — прохрипел Григорий Александрович, протягивая ей руки. — Сударь, сударь, что с вами? Вам нужно немедленно уйти, — произнесла женщина в белом совсем незнакомым голосом. — Почему? Что я тебе сделал? Почему вдруг стал тебе так не мил? — Сударь, умоляю, очнитесь. Здесь я жду своего суженного. Вставайте же скорее. — Разве не я твой суженный? — О нет, что вы помилуйте. Право же, я понять не могу, что с вами случилось. Вы кого-то потеряли? — Но ты же Вера! Ты не можешь снова покинуть меня. — А вы кто? — Печорин. Григорий Александрович. Неужели ты и имени моего не помнишь? — Ох, как неловко вышло, — она хохотнула Вериным смехом. — Я вовсе не Вера. Должно быть мы очень похожи. Я Эпиона Мирская. — Правда? А что вы здесь делаете одна, — Печорин задумчиво поднялся с колен. — Сегодня я надеюсь получить предложения руки и сердца от князя Велесского. — Мы с ним, кстати, знакомы. — О? Чудно. Простите ради бога. — Его фамилия отвечает за богатсво. — Неужели? — Уверен, вы будите счастливы, если счастливые ещё не перевелись. — Аминь, месье Печорин. — Жаль только, что нет никакого бога. В оставшуюся часть вечера, говоря с Мэри о русской литературе, Печорин чувствовал высокою степень глупости и отсутствия жизненного опыта молодой барышни. Под люстрой витало облегчение. А Вера... Вера ему больше нигде не виделась.