-

Ситлали более чем уверена, что стискивать грудью член предвестника в ее планы на вечер не входило. Вроде выпила она недостаточно — ни разу не выпала в транс, ни разу не испытала рвотных позывов. Беды ничего не предвещало: Капитан держался ото всех в стороне, стараясь не смущать натланцев, пускай и благодарных, но непривычных к присутствию Фатуи под боком. Да, рядом с ним ошивался Оророн — и постоянно переглядывался то с самой Ситлали, то с архонткой. Ситлали, уже едва ли трезвая, но все еще незамутненная, подошла ближе и прислушалась к своим ощущениям. Капитано, сам будучи способен справиться с силами Царства ночи, был энергетическими артефактами укутан. И гнилью, будто бы внутри замороженной. А еще он, говоря с Оророном, как-то грузно опирался о стену плечом — жест для него нехарактерный. Ситлали пришла к выводу, что ему нехорошо, и Мавуика, стоявшая прямо неподалеку со стаканом сока, — в контраст бутылке с мондштадтским ликером у Ситлали — заметила это тоже. — Ситлали, — позвала ее архонтка, и та уже заранее настроилась на веселый вечерок (не зря). — Ты можешь провести осмотр Капитано? Ситлали не назвать кроткой, но покладистость — это общая для всех черта, когда тебя вежливо просит глава нации. Конечно, она его осмотрела. Аккуратно и внимательно отделила все элементы брони друг от друга — даже на пальцах, все, кроме шлема, который Капитано трогать запретил, и последних фаланг, оказавшихся и не броней вовсе. А потом уже оказалась на коленях. Ситлали не хочется думать, что она прямо сейчас ублажает живой труп. У Капитано должно было уже все сгнить — особенно, нервная система, — но в шлеме он дышит глухо и шумно, у Ситлали от таких звуков уже промок боди между ног. Она корпусом двигается — вверх, слегка вперед и обратно — и движения эти такие ритмичные, а вздохи касаются уха так спокойно, что Ситлали почти выпадает из реальности, убаюканная звуками и жаром, охватившим лицо, когда чувствует, что когтистая рука предвестника зарылась ей в волосы. Когти коснулись скальпа — бережно удерживая контроль то ли над собой, то ли над ее движениями — и у Ситлали мурашки по спине разошлись от самого затылка. Чем она вообще занимается, думает Ситлали, когда позволяет члену, на вкус отдающему чем-то землистым, скользнуть головкой ей в рот. О чем она думает, когда позволяет ему толкаться бедрами, крепко ухватив ее за волосы, шипеть что-то на забытом языке себе под нос, дышать так, что внутри шлема у него все должно уже запотеть, стекать конденсатом вместе со смазкой по бедру Ситлали, вместе с внезапными слезами в уголках ее глаз. Сколько у Ситлали не было секса? Несколько десятилетий? Когда ноги предвестника в последний раз напрягаются, а ей на подбородок проливается вязкая сперма, в которой и энергии Царства ночи, и Бездны, и порчи больше, чем самого вещества, Ситлали не останавливается, не сбивается с ритма, пока ее грудь уже не заляпана вся, пока ей не говорят уже в лоб: — Ситлали, можешь остановиться. Ей странно, что ее называют по имени. Еще страннее, что волосы отпускают, убирают с лица, царапнув случайно висок, и стряхивают слезинки с лица. И еще страннее, когда ее на диван кладут, а не валят, и осторожно задирают юбку. Ситлали зажмуривается и думает, что слишком много думает. Пускай ей аккуратно вытирают полотенцем шею и грудь. Пускай ей подкладывают под поясницу подушку. Пускай у нее спрашивают, можно или нет. Проще уже перестать думать, ну правда.