Глава VII

      Днём в доме уже началась суета. Слуги в белых хаори накидывали свежие татами в главном зале, разворачивали лакированные столики в форме П, как положено на официальном приёме. Их выравнивали по сантиметру — у клана не могло быть даже намёка на неряшливость. Двое старших слуг ползали с уровнями, выравнивая ножки, один следил, чтобы стыки татами ложились правильно — длинной стороной ко входу. Центр зала оставили свободным: для хозяина дома и нескольких ключевых фигур.       Котонэ, в домашнем кимоно, уже командовала кухней, цветами и списками угощений. — Освещение только с восточной стороны. Лампы повыше. Лица не должны быть в тени, — говорила она, проходя мимо.— Почему судак до сих пор во льду? — её голос раздался ближе, в сторону кухни. — Уложите в мисо или тёплую воду. Отари поможет. Подайте к нему васаби с маринованным дайконом, не перепутайте с гарниром!       Каори в это время сидела в углу соседней комнаты — как раз возле громкой кухни. Перед ней лежали карточки рассадки, тонкая кисть, тушь. Рукав повседневного кимоно постоянно съезжал, а со стены тянуло сквозняком — сырой октябрь залезал под подол. Она снова перетянула пояс — завязала его ещё утром кое-как, больше по привычке, чем по правилам. Чужая одежда, чужая роль.       На карточках — знакомые фамилии. Все они были гостями дома Каори ещё год назад. Кто-то держал пульс на торговле, кто-то спонсировал выборы. Тогда они шутили с ней, поднимали бокалы, обсуждали американские фильмы. Сегодня же — максимум три метра и глубокий поклон.       Каори усмехнулась. В написании иероглифов было что-то успокаивающее, почти ритуальное. Это позволяло забыться — уйти в себя, отгородиться от раздражающей беготни. Пока её не выдернул голос Котонэ. — Уже четыре, — сказала она, входя, — Мичиро принесла в вашу комнату парадный комплект. Вам пора переодеваться.       Каори даже не подняла головы. — Может, я сразу отправлюсь в правое крыло? Не утруждая себя видом хозяйки.       Котонэ сдержанно улыбнулась — и тут же спрятала это. — Мадара-сама велел подготовить вас к встрече гостей лично. Это парадное кимоно с гербом семьи. На подоле — вышивка шёлком и золотом. Очень строгое. — Инвестиция в имидж «восточной жены на витрине»?.. — отозвалась Каори. Её голос звучал лениво, почти игриво, но уголки рта дрогнули.       Котонэ вдруг опустилась на колени, подалась ближе. Заговорила тише: — Пять минут покорности лучше, чем полвечера нравоучений. Или того хуже — демонстративной порки. Необязательно публичной.       Каори пожала плечами, взяла следующую карточку. — Пусть срывается. Уже ограничил во всём, в чём смог. Сомневаюсь, что что-то ещё сможет придумать, — она усмехнулась и повела кистью по бумаге.       Но Котонэ не ушла. Её голос прозвучал с надрывом: — Не для вас позор, а для меня. Если вы не появитесь — это будет не «ваш бунт», а моя недоработка. Вас обвинят в непонимании традиций, а меня — в том, что не объяснила, не наставила, — она слегка коснулась запястья: — Вы можете подарить мне пять минут своего унижения? Чтобы потом спать спокойно и не слышать скандала через две стены?       Каори подняла взгляд. Впервые — чуть дольше, чем на секунду. Котонэ тяжело дышала, в глазах — просьба без слов. Каори поняла: наказывают не бунтарей. Наказывают тех, кто рядом и кто должен был удержать.       Она кивнула. Котонэ поклонилась в знак благодарности и встала. Каори, вздохнув, убрала кисть и медленно поднялась. Вышла из комнаты, направилась к лестнице — и тут же включила счётчик риска: это был искренний порыв? Или ход? Манипуляция через Котонэ выглядела слишком изящно, чтобы не насторожить.       Поднимаясь по ступеням, Каори одёрнула себя: неужели уже начинается паранойя? Видеть заговор в каждом жесте — прямой путь в безумие. Но бдительность всё же выгоднее наивной веры в искренность. Хоть и забирает больше сил.       Мичиро уже ждала в комнате. На полу стоял манекен, обёрнутый в длинное синее кимоно с гербом Учиха — алый веер, расправленный, будто предупреждение. Кимоно было густого, ночного цвета, плотное, с вышивкой по подолу, едва заметной в полумраке. Шёлк блестел. Но не игриво, а властно. Говорил: «Это статус. Это власть. Это не твоё, но ты должна надеть это правильно».       Каори встала, скрестив руки. — Это синий? — уточнила она. — Цвет клана, — кивнула Мичиро.       Она уже готовила нижние слои: халат, юбку-пояс, белоснежную накидку — будто речь шла не о приёме, а о съёмках фильма по эпохе Хэйан. — Нам правда нужны все эти слои? — хмыкнула Каори. — Это официальная форма. Без них кимоно не сядет, и пояс не удержится.       Каори пожала губы и развязала пояс на кимоно. Процесс был унизительно медленным. Мичиро, спокойная как ювелир, наматывала ленты, расправляла складки, отмеряла пальцами расстояние до швов. Каждое движение — как инструктаж из учебника: «Прижмите локти. Дышите поверхностно. Руки — ровно. Не двигайтесь».       Каори не сдержалась: — Это пытка. Корсет хотя бы не чесался. — Ещё немного, — спокойно отозвалась Мичиро. — Вы скоро привыкнете.       Кимоно накладывалось слой за слоем. Вес ткани тянул плечи вниз. Пояс-оби перетянул талию так, что грудь как будто подвесили. Воздух стал редким. Шагать было неудобно — подол тянул назад, словно предлагал присесть и не лезть в дела мужчин.       Каори стояла у зеркала: блондинка в парадном японском наряде с гербом чужой семьи. В три раза толще обычной себя. Без талии, без дыхания. С лицом театральной куклы. — Знаешь, — сказала она, — если бы я хотела скрыть беременность на шестом месяце, лучше костюма и не придумать.       Мичиро поправила воротник. — Не думайте об этом как о костюме. Это символ. Вы — лицо семьи. — Лицо семьи, — усмехнулась Каори, разглядывая своё отражение. — Только лицо. Остальное — спрятано, затянуто, парализовано.       Она поправила воротник. Всё чесалось. Хотелось сбросить с себя это тряпьё и босиком сбежать через сад. Но вместо этого — расправила плечи. — Ладно. Нужна укладка. Сдержанная, но не традиционная. Начёс с двумя проборами я не выдержу.       Мичиро кивнула и тут же метнулась к зеркалу. Каори уже шагнула за ней, но на пороге склонился слуга: — Госпожа, Мадара-сама просит вас зайти в кабинет.       Каори фыркнула, раздражённо одёрнула воротник. Что теперь? Инструктаж? Глумление? Выговор за пьяный вечер?.. «Только посмей сказать хоть слово — прямо там сниму и разорву кимоно. Со всей показной злостью. С той самой истерикой, которую ты пытаешься держать в кулаке».       Она зло выдохнула и вышла из комнаты. Шагала быстро, с натяжкой в каждом шаге. Подол путался, пришлось задрать его и открыть колени. У двери не сбавила хода — распахнула резко, вошла, будто вбежала на поле боя. И лишь внутри остановилась. Прикрыла за собой дверь. Обернулась.       Он уже ждал: папка в руках, смокинг безупречный. Взгляд — тот самый, из-за которого хотелось бросить что-нибудь тяжёлое. Не из-за ярости — из-за точности.       На его лице играла сдержанная полуулыбка. Та, в которой не восхищение, а напоминание: «Я же говорил». Каори выпрямилась, завела руки за спину, сделала пару шагов.       Он склонил голову набок, осмотрел её медленно, неторопливо — не как мужчину интересует женщина, а как архитектора — здание, которое наконец обрело нужную форму. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на нежность. Почти.       Каори не выдержала: — Нравится смотреть, как собака из голода подбирает кости? Признаю: кости дорогие, шёлковые. Не постные.       Он сел на край стола. — Нравится сравнивать себя с собакой? Неожиданно. Я запомню.       Каори сцепила пальцы. Следила за ним — с тем самым упорством, которое обычно приносит ей неприятности. И всё же она видела: что-то в нём переменилось. Лёгкий сдвиг. Незаметный для других. — Зачем я здесь? — У нас совместная собственность, нужна твоя подпись. Без неё формальности зависают.       Мадара обошёл стол, раскрыл папку, указал на кресло. Каори подошла ближе: — Интересно… Я была уверена, что всё предусмотрено заранее.       Он едва заметно усмехнулся: — Всего пара строк — и я, так и быть, позволю тебе заказать пару платьев. — Которые некуда надеть, — уточнила она. — Я предоставлю поводы.       Она скрестила руки. — И всё это — ради двух строк? Не похоже на вас. Значит, что-то большее?       Он не ответил сразу. — Одна резолюция… — сказал наконец.       Говорил сдержанно, взгляд снова упал на кимоно. На герб. И Каори ощутила этот взгляд. Он не разглядывал ткань — он привыкал. Словно в этой картине наконец совпали все элементы. Будто теперь, в этом виде, она соответствовала внутреннему эталону. Как деталь, которую всё это время не удавалось вставить на место.       Каори молчала. Раз начал торг — доводи до конца. — Пара платьев — это несерьёзно. Я хочу весь свой гардероб. Или же перешью кимоно. Сделаю из них нечто вызывающее, откровенное. Рука у меня набита, машинка в доме есть. — Слишком дорого для двух страниц, — сказал он, постучав ручкой по столу. — Я дам тебе фиксированный бюджет. Сколько сможешь — столько и купишь. Вопрос только в приоритетах: качество или количество. — Звучит почти как деловое предложение. И даже с конкретными цифрами. — С чётко оговоренными условиями. Без лазеек.       Каори кивнула: выжала максимум. Обошла стол, села в кресло. Спокойно, с пониманием: сделка прошла. Но не без последствий.       Мадара навис рядом. Отцентровал пустой лист бумаги, достал из папки написанный от руки образец и приказал: — Слово в слово. В конце — сегодняшняя дата и подпись.       Каори всмотрелась в иероглифы — сплошные каракули, не разобрать ничего. У кого-то был испорченный почерк. Она хмыкнула: — И не знаю, что здесь написано. Зачитаете?       Тяжёлый вздох ударил в макушку. Мадара цокнул языком и ледяным тоном начал зачитывать, нависая. Его тень легла на стол и закрыла бумагу, будто подчеркивая: всё под контролем. — «Резолюция о передаче имущественных прав в рамках режима совместной собственности.       Я, Каори Учиха, настоящим подтверждаю своё согласие на временную передачу доли, находящейся в совместной собственности с супругом, господином Мадарой Учихой, в рамках доверительного управления, оформляемого на имя третьей стороны, действующей по соглашению.       Передача осуществляется в объёме, необходимом для обеспечения юридической дееспособности указанных активов, в пределах, предусмотренных договором доверительного управления.       Действие настоящей резолюции не влечёт за собой отказа от прав собственности, но предусматривает временное делегирование права распоряжения имуществом в интересах семейного капитала».       Каори сглотнула. На слух она едва уловила смысл — формулировки стекали как вода по стеклу. И уже через полминуты она не помнила, о чём резолюция. Ручка — тяжёлая, с золотистой окантовкой — уже лежала у края листа. Каори взяла её и сжала чуть сильнее, чем требовалось. Пальцы побелели. Сделала вдох, но не писала — смотрела на лист, будто ждала приказа заново. — Ты можешь это написать, или мне дать пару дней на тренировку?       Каори замерла. Такие формулировки — слишком сложные для нее. Официальный стиль, редкие кандзи. Она чуть сместила плечо, словно протестуя. И тогда он склонился ближе. Резко, молча. Обдал её горячим выдохом. Положил ладонь на её руку и начал писать её пальцами.       Чернила скрипели на бумаге, пока Мадара выводил строки, почти уткнувшись щекой в её висок. Двигался уверенно, будто дрессировал мышцу. Рука Каори оробела — теперь это не её тело, а инструмент, перо в его пальцах.       Она не смотрела на текст. Слушала дыхание: медленное, неровное. И с каждым иероглифом выдохи становились глубже, интимнее.       Когда он отпустил ручку, всё уже было ясно: момент настал. Мадара замер и остался в опасной близости.       Рядом — тишина, сверху — жар его ладони. Внутри — гул, будто от взрыва вблизи. И тогда пояс оби сдвинулся. Шёлк поехал по спине. Каори дёрнулась, но его рука опустилась на стол — в сантиметре от её запястья. Не держал, но и не отпускал.       Она мельком взглянула вбок — он уже смотрел. Ни вражды, ни контроля. Только голод. Не тот, что по телу, а по близости.       Мадара коснулся губами шеи. Неспеша, почти с трепетом. И вдруг — чуть сильнее. Там, где кожа особенно чувствительна. Его волосы защекотали шею, Каори выдохнула — тихо, осторожно, но уже с оттенком согласия.       Пальцы прошлись по её спине — будто разбирая завязки кимоно наощупь. Чувствовалось: он делал это не впервые. Он знал, куда тянуть, как ослабить, где подхватить. Развязывал её как свиток, слой за слоем.       Каори повернулась с дрожащими губами. Но Мадара не отпрянул. И тогда она потянулась сама. Поцелуй. Первый, жёсткий, будто в нём застряли все их бои, все беседы, насмешки, сарказм и молчание. Он прижал её к себе.       Снял кимоно полностью — осторожно, но без заминки. Она не сопротивлялась, не играла. Сидела, обнажённая, будто кость без мяса — уязвимая, трепещущая и живая. Мадара посадил её на стол. Холод дерева — как контраст к его телу.       Целовал — не торопясь и вдохновенно, как будто хотел запомнить. Не спешил с финалом — будто знал, что наконец пришло то самое «время», которое рвало их изнутри последние сутки. Он стянул с себя одежду. Быстро, Каори не успела остыть. А дальше — не держал дистанции: ближе, теснее, живее. Ритмичнее, громче, быстрее. Она не открывала глаз, держась за его плечи. Целовала его шею, прижималась всем телом — будто больше не сопротивлялась. Он держал её крепко, щекой касаясь виска.       Каори не сразу поняла, что Мадара замер. Время стёрлось, тело будто перестало быть её. Она выдохнула в его плечо, коснулась лбом и тихо простонала. Хотелось задержать этот момент — ещё немного. Потому что дальше они снова оденутся, выровняют спины. И матч начнётся заново. — Нужно собираться. Скоро приедут гости, — услышала Каори шёпот сквозь тяжёлое дыхание и слегка кивнула.       Мадара поцеловал её. Долго, дыхание обоих успокаивалось, поцелуй становился медленнее, поверхностнее. Но не менее значим. Возможно, он всегда теперь так будет целовать — как целуют жён на ночь. А может, это минутная слабость, и такого больше не повторится. В любом случае, эмоции вышли. На душе — грусть, будто хороший спектакль закончился. В теле — слабость, словно напряжение больше никогда не вернётся.       Мадара поцеловал Каори в лоб, отпрянул от неё. Она принялась собирать слои кимоно по полу. Набросила на себя всё быстро и небрежно. Стянула одним поясом. Хотела уйти, но нужно завершение. Понимание: отныне всегда будет такой хрупкий мир или они вернутся за свои трибуны.       Она обернулась. Мадара застёгивал пуговицы на рубашке, волосы слегка взъерошены. Спокоен, дышал ровно, не суетился. Будто ничего и не было. — Так как? Ваше решение оставить меня в правом крыле всё ещё в силе? — проговорила Каори неровно, голос срывался. Надежду на мир не удавалось спрятать.       Он тяжело вздохнул. Поднял взгляд, всмотрелся в её глаза. Будто тоже искал подвох, продолжение игры. И точно не смог скрыть одной эмоции — нежности. Что-то изменилось в нём за последнюю четверть часа. — Это переговоры. Там нет флирта, шампанского и задушевных бесед. Только иерархия, выбор тона и сдержанные жесты, — его голос в конце фразы вернулся в привычный тон.       Каори нахмурилась: — И поэтому мне будет неинтересно?       Мадара поджал губы, натянул пиджак — так, будто отмахнулся. Или не знал, как теперь себя вести. Границы сдвинулись. — Тебе там нечего делать, — вынес он вердикт. Обернулся, смотрел прямо. Будто ничего и не было, будто другой человек её раздевал. — Но почему вы меня запираете в определённой части дома? Как опасного преступника. — Это для твоей же безопасности, — бросил Мадара, на секунду замер и отвёл взгляд, будто что-то обдумывал. — Я тебе позже всё объясню, — произнёс пространно, будто пообещал, но Каори понимала: пытался от неё избавиться.       Она не стала спорить. Вышла, направилась к себе. Сейчас Мадара на взводе, в его голове — приём, а не очередная головоломка. Каори позже его расспросит. Или же поведёт свою линию — только для неё нужны гости.