***

В десятом часу я зашел в магазин у автозаправки купить морковного сока. Кассирша выглядела сонной. — Наличные или карта? — она пикнула сканером по штрих-коду. — Наличные.       Пока я стоял на кассе, мы как будто играли в покер. Кассирша была в этом хороша. Каменное лицо, отеки под глазами, россыпь веснушек в декольте свитера с бейджиком — под прозрачным пластиком выведено курсивом «Сандра».       Я тоже разыгрывал невозмутимость. Интересно, будь я убийцей, она бы меня заподозрила? Выглядел бы я как-то иначе, не так, как другие покупатели? Может, у меня глаза светились бы безумным красным светом? — Чек? — Не надо, спасибо.       Она оторвала чек и выбросила в мусорку, как битую карту. Я взял сок и вышел на улицу.       В последнее время я подсел на морковный сок. Иногда со сливками. А иногда только сливки — мне нравится их текстура, их густая, чуть вязкая обволакивающая тяжесть. Но они пахнут не так. Чем-то животно-пастеризированным, умиротворенно мычащим. А морковный сок пахнет землей, сахаром, дышащими волокнами. Морковный сок пахнет жизнью.       Однако я был реалистом и понимал, что вскоре соковая диета мне надоест. Месяц, ну два, а потом я загнусь, как подросток, подавшийся в веганы по этическим соображениям. Что ж, мои соображения тоже были этическими. Но загнулся я уже на второй неделе. Потом пошли жирные сливки, сиропы, литры бульонов и протеиновые коктейли, которые Хелен пьет после фитнеса — от них потом на языке как будто песок остается, отвратительная белковая пудра.       Я мнил себя культурно развитым человеком, высокоорганизованным млекопитающим с устойчивыми моральными принципами. Диплом архитектора, Сенека и Пруст, опера по вечерам. Все это должно было помочь мне не сдаться при первом же кризисе. Я был уверен, что смогу спокойненько попивать детские молочные коктейли через трубочку, презрев предрассудки. Религиозным я не был, но это к лучшему — полагаю, религиозному человеку на моем месте пришлось бы еще туже.       Ночь стояла душная, особенно после яркого магазинного света. Передо мной раскинулось пустынное шоссе. Новый разлинованный асфальт, тянущийся от горизонта до горизонта — дорога, опоясывающая планету. На парковке автозаправки стоит единственная машина — моя. Серая «Тойота». Я уехал за город без особой цели, просто чтобы выбраться на шоссе и гнать, пока не впаду в транс от мельтешащих за окном однообразных пейзажей. Или не врежусь во что-нибудь.       За спиной разъехались автоматические двери, как если бы в магазин вошел кто-то невидимый. На секунду повеяло кондиционированным воздухом и мерзкой музыкой, какую включают в стоковых сэконд-хэндах или туалетах в кафе.       Я отошел, с трудом переставляя ноги. В траве на обочине трещали сверчки. Меня знобило, мышцы мелко дрожали. Трясущимися руками я развинтил крышку (она слетела и укатилась под ребристые стебли полыни). Залпом влил в себя весь сок, сплющив картонный пакет. Есть захотелось еще сильнее. Я свернул пакет чуть ли не рулетиком, выцедил последние капли с таким усердием и, как мне показалось, мастерством, что это насторожило. «Я умираю от голода», пронеслось в голове. «Я умираю от голода».       Дорога действительно была тихой как для выходного дня. Никаких пикапов, груженых типичной для уик-енда утварью — раскладными стульями и надувными кругами в виде уточек. Никаких счастливых семейств, выезжающих на пикники с барбекю — только пустое шоссе, автозаправка и маленький придорожный магазин.       «Я умираю от голода», скручивались мои потроха. «Я умираю от голода».       Мимо промчался грузовик с рекламой строительных материалов, подмигивая красными фарами — я глядел ему вслед, чувствуя, как становлюсь избыточно легким, вот-вот взлечу или потеряю сознание. Вернуться и купить еще сливок? Две литровых пачки, самых жирных. «Я умираю от голода, я умираю от голода».       В кармане булькнул мессенджер. Сообщение от Хелен: «Как ты? Я волнуюсь».              Поколебавшись, я все-таки вернулся в магазин и какое-то время осоловело разглядывал холодильник. Литры колы. Пепси. Спрайт. Еще какая-то ерунда, название стилизовано под граффити поверх этикетки с пузырьками. В стекле неотчетливо переминалось с ноги на ногу мое отражение. Я присмотрелся. Это взгляд убийцы? Или пока нет? Или это взгляд человека, еще-не-совершившего преступление?       Из динамика под потолком тихонько играла попса. Я оглянулся на кассиршу. Тыкает что-то в телефоне. Посмотрел чуть выше — прямо над ней висит черный глаз видеокамеры.       Мое отражение развернулось, я подошел к холодильнику с молочкой. Взял два больших картонных пакета сливок. Вернулся к кассирше. — Карта? Наличные? — Наличные.       Какие у нее круглые, выпуклые глаза. Как у камеры видеонаблюдения. Я еще раз взглянул вверх: всевидящее око, черное с красными точками. — Чек? — Нет, спасибо.       Я умираю от голода.       Кассовый аппарат напечатал чек и кассирша его выкинула. Снова битая карта.       Я сгреб сливки в охапку и уже собирался выйти, как тут в магазин зашел молодой парень в компании двух громко смеющихся девушек. Они обе были в коротких джинсовых юбках и легких курточках, их ноги слегка заплетались. В магазине сразу стало неуютно — как в школьной раздевалке, когда заходит твой главный враг в окружении тупо гогочущих дружков. — А еще, а еще, можно протащить шланг в окно и включить! — Да ну, заметят. — Не заметят! Мы уже два раза так делали…       Смех, подкашивающий всех троих. Голые ноги в комариных укусах. Торчащие коленки. У парня серый худи, рукава подтянуты до локтей, на левом запястье болтаются кожаные ремешки и фенечки. Под ними вьются нежно-голубые вены.       Влажные картонки сливок начали выскальзывать у меня из рук. — А прикинь, мои вчера притащили домой живых карпов. — Что, серьезно? — Ага, пять штук. Они рты, знаешь, вот так закрывают и открывают…       Я неотрывно следил. Как они припадают друг к другу, как говорят что-то вполголоса, а потом смеются на весь магазин. К горлу подкатила тошнота. Я обхватил сливки покрепче. — И что потом? — Не знаю, они там в пакете и сдохли. Наверное, их потом выкинули.       Я пристально наблюдал, как они толпятся у прилавка с чипсами. Может, собираются украсть что-нибудь? Подростки ведь часто так развлекаются. Запихнут сейчас маленькую пачку чипсов под куртку и быстренько смоются. Или — нет, вряд ли, тогда бы они вели себя потише. Откуда они вообще здесь взялись? Я не видел других машин на заправке. — Кошмар вообще, моя мама бы, нет, она вообще защитница животных, и все такое, но…       Светленькая девочка в кепке постоянно заправляет прядь за ухо, парень приобнимает ее за плечи длинной белой рукой. Я сглотнул. Может, они пришли пешком? По шоссе? Или по какой-нибудь тайной тропинке, спрятанной в луговых травах? Сливки снова начали выскальзывать. — Откуда у тебя это? — парень тянется к волосам девочки в кепке. — Что? — Дай посмотрю. — Нет, стоп, не трогай меня! Просто скажи…       Я умираю от голода. Господи, как же я хочу есть. Температура поднялась, я весь вспотел. В кармане снова булькнул мессенджер. «Все хорошо? Ответь!».       Я тоскливо оглянулся. Все еще чипсы выбирают. Они думают, я за ними слежу? Собираюсь поймать их на краже? — У тебя там что-то в волосах. — Что? — Не дергайся, кажется, там паук.       А если притвориться, что я за ними не слежу? Выйду на улицу, подожду, пока они украдут или купят эти чипсы. Потом девочки захотят в туалет. Пойдут на заправку, вдвоем, как пьяные школьницы на выпускном. Парень останется один. У них ведь нет машины? На шоссе пусто. На заправке тоже никого. У меня будет минут пять. Уже десятый час, видимость даже с камер плохая. — Ай-ай, не тяни! — Я не тяну. Это божья коровка. — Ты ей сейчас клок волос вырвешь, придурок!       Я вышел на улицу, выбросив сливки в урну. На заправке ждет одинокая «Тойота» — значит, они добирались или пешком, или автостопом. А если автостопом — то кто знает, куда их подкинули, где они высадились, в какой магазин зашли? Или кассирша их запомнила? А меня? Меня она запомнила?       Снова сообщение от Хелен. «Умоляю, держись!!!». Она вообще понимает, что пишет?       У обочины неистово заливался сверчок. Меня всего трясло. Жар исходил из меня, как волны горячего воздуха от нагретого зноем асфальта. Я умираю, умираю, умираю! Запрокинул голову. На небе ни звездочки. Легкий ветерок приятно вздул рубашку на спине.       Стеклянные двери разъехались. — Постой, погоди, у меня шнурки. — Да завязывай быстрее!       Они вышли. Они действительно вышли. Господи, они идут. Какого черта они идут? Украли бы свои чипсы и свалили незаметно, спрятались бы в высокой траве. Стоя в стороне, я озверело таращился на этих детей. Голые ноги, грязные белые носки на щиколотках, истоптанные кеды. Парень тонет в худи. Девочка завязывает шнурки. — Ох, ну сколько можно? — Погоди, я… — В общем, догонишь.       Направляются к заправке. Наверное, и правда в туалет захотели. Пусть разделятся. Пусть они только разделятся, и останется кто-то один. Пусть они напьются и отключатся, пусть они… я умираю, я умираю, я умираю. Прошло меньше месяца, а я уже превращаюсь в нелюдя из ужастиков, на которых в детстве смотрел безо всякого сочувствия. Меньше месяца понадобилось, чтобы вымерли мои моральные принципы, чтобы я сдался. Прости меня, Хелен. Больше нет сил. Я умираю от голода. Я больше не могу, Хелен, я жрать хочу, это невыносимо! У меня внутри — тикающая бомба. Сколько бы ни было клятв, сколько бы ни было обещаний, голод любого превратит в животное. Прошло меньше месяца — и вот, я готов убить человека ради глотка крови. Моя совесть плачет, мой мозг колотится в ужасе, мой желудок сворачивается узлом. Любой, кто столкнется с таким голодом, рано или поздно сдастся, и между своей смертью и чужой он выберет чужую, ведь собственная смерть — это вечные муки. Я готов убить человека, Хелен. Я больше не могу.