Часть 1

Всё. Конец. Митя закурил, едва не обжигая пальцы. Руки дрожали. Странно. Он ведь прекрасно знал, что рано или поздно это случится. По всем отделам Госбезопасности прокатилась чистка. Большинство его коллег уже арестовали, за семьями многих пришли. И за ним придут, за его семьёй. Арсентьев резко откинул голову, сбрасывая с лица волосы. Нет, он не может допустить этого. Его самого пусть забирают, но в очередной раз причинить боль его семье он не позволит. Он спрячет их. Обеспечит им удачный побег из страны. Пока ещё он может спасти их, а завтра, может, уже будет поздно. Но куда бежать? Может… Да, точно. В Италию. Он выезжал туда всего один раз и скрыто, никто не знал, что он там. Осталось самое, может быть, сложное. Убедить. Надя. Ей будет сложно объяснить, почему они снова должны куда-то уезжать и почему она снова потеряет одного члена семьи. Повезёт, если только на время. Но она ведь очень умная девочка, она быстро привыкнет к этой мысли и, восприняв их отъезд за новое увлекательное путешествие, радостно побежит собирать чемоданчик. Дина. Арсентьев тяжело вздохнул. Она обязательно его поймёт и не станет задавать вопросов. По крайней мере, при ребёнке. А один на один он как-нибудь ей объяснит. Они ведь когда-то уже расставались так надолго. И тоже не знали, встретятся ли снова. Но почему же сейчас было больнее? Он когда-то давно обещал ей, что никогда больше её не оставит. Ей было двадцать с небольшим, она плакала и шептала, что любит его больше всех на свете. Он прижимал её к себе, обнимал, едва ли не ломая рёбра, и не мог сказать и слова. Просто не понимал, что ей говорить, как её успокоить. Как бы он хотел отказаться, наплевать на всё, остаться с ней. Но понимал, что это погубит их обоих. Было ему всего 27 лет, и ему очень хотелось жить. Теперь тоже хотелось. Даже больше, чем тогда. Больше, чем когда-либо хотелось. Надежда на спасение начинала было теплиться внутри, но разум жёстко и хладнокровно прижигал её. Нет спасения. Не будет. Ему — точно нет. — На пороге смерти всегда очень хочется жить, — невесело усмехнулся Митя и выбросил дотлевшую сигарету в пепельницу. Нужно идти. Дальше тянуть просто нельзя. Он может банально не успеть.        *** — И что теперь? Её голос как-то почти незаметно подрагивал. В дрожащих пальцах была зажата сигарета. Она стояла спиной к окну. Смотрела в стену и в то же время в никуда. Казалось, даже не моргала. А по щекам катились слёзы, капая на дорогой паркет. Он был рядом. Смотрел на проезжающие мимо их дома служебные автомобили. И невольно вздрагивал на каждый шорох в подъезде. Почти панически боялся не успеть. И смотреть на неё боялся. — Теперь вы должны уехать из страны. В Италию, на Палермо. У меня там есть небольшой домик. Вас никто искать не будет. Никто просто не догадается, где вы. Он очень боялся повернуть сейчас голову и увидеть в её глазах слёзы. Он никогда бы себе этого не простил. Не простил бы, что снова заставил её плакать. Снова причинил ей боль. И вот ровно точно так же, как тогда, ему очень хотелось, чтобы все происходящее оказалось лишь сном. Дурным сном, который развеется сразу, как только настанет рассвет. — А с тобой теперь что? Она обратила на него взгляд. И ровно в этот момент Арсентьев потерял дар речи. Он смотрел на неё, на ту, что когда-то очень давно спасла его, и просто не знал, что сказать. Правду? Слишком уж она жестока. — Я не знаю. Ложь. Всё он прекрасно знал. В худшем случае, расстрел. А лучшего просто нет. В любом случае расстреляют. Только ей он об этом не скажет. Да она и сама прекрасно всё знает. Она обнимает его, утыкаясь носом в шею, и стискивает зубы, только чтобы не заплакать. Получается. Дине хочется, чтобы он ничего больше ей не говорил. Хочется, чтобы просто обнимал в ответ и стоял вот так. Хочется, чтобы никуда не ушёл. Хочется не уезжать. И жить тоже очень хочется. Она помнит тот холодный дождливый день, перед её отъездом в Париж. Она должна была побыть там какое-то время в иммиграции, а после гражданской войны вернуться обратно. Она помнит, что вечером к ней зашёл Котов. Ещё раз всё ей повторить, объяснить, рассказать. И бросить напоследок, перед тем, как уйти: «Помнишь Арсентьева? Так нет его больше. Погиб твой Митя». …До утреннего поезда она добиралась наощупь. Из-за пелены слёз ничего не было видно. А запястья и колени нещадно жгли порезы. Вот и теперь тоже самое. Всё сначала. Как будто кто-то решил окончательно их сломать. Когда-то давно не доломал и теперь решил закончить начатое. — Я должен сказать тебе кое-что очень важное, — его голос звучит тихо и твёрдо. — Говори. — Je t'aime, mon vie. Слёзы сдерживать уже не получается. Они ручьём текут по щекам, впитываются в рубашку на его плече. Она тоже. Его всего, его всегда. Каждую ноту, вылетающую из-под его пальцев, когда он играет. Каждый его взгляд. Каждую едва ли заметную родинку. Каждое их воспоминание. Каждое его прикосновение. Каждую улыбку и неразличимую хрипотцу в голосе. Она тоже его любит. Митя чувствует себя ещё хуже. Он уже не помнит ничего, что было до двадцать третьего года. Помнит лишь её. Ей семнадцать, она очень хотела быть с ним. И совершенно не видела подводных камней. А он потянулся на её свет. Погасил его. Утащил её в свою тьму, из которой не выбраться. Утопил в своей боли. А она ни разу не оттолкнула, не прокляла и не ушла. Хотя надо бы. Хотя должна была. — Я обязательно приеду к вам. Эта фраза вспоминалась ему и после. В душной допросной, где витал запах крови и сигарет. Запах смерти. В холодной сырой камере, где даже койки нормальной не было. В страшном и тёмном коридоре с тупиком в конце. И, разумеется, у стенки, с которой отвалилась побелка, обнажая кирпичи и следы чьей-то крови. Чьей-то и его самого. Если бы он выжил, он когда-нибудь посмотрел бы ей в глаза. А он не мог. Он боялся не увидеть в них ненависти. Хотелось, чтобы она его простила. И забыла как можно скорее. В последнюю секунду жить уже не хотелось. «Конечно, я приеду», — Не приеду никогда. В России расстаются навсегда, Душа моя.