Часть 2.

Сердце девочки забилось чаще, но не от паники, а от нарастающего ожидания. Звуки с улицы настойчиво приближались к их жилищу, отчетливо слышался мерный топот копыт, скрип колес, и ржание коней -- такое знакомое и немного угрожающее. В доме, где до этого царила тихая повседневность, установилась напряженная тишина, лишь сбивчивое дыхание Ганны выдавало ее внутреннее волнение. Шаги Милоша, напротив, звучали все увереннее и спокойнее, словно он заранее знал, кто приближается к их дому, и был готов к этой встрече. Ганна, чувствуя неясное беспокойство, осталась в тени, за спиной отца, не ища защиты, но наблюдая. Ее взгляд, пытливый и внимательный, блуждал по полумрачным углам комнаты. Милош, заметив в глазах дочери настороженное любопытство, бережно положил руки ей на плечи. Его прикосновение, теплое и успокаивающее, словно передавало некую уверенность. Он коснулся их с нежностью, вкладывая в этот жест всю свою отцовскую поддержку. Смотря дочери прямо в глаза, желая передать ей частицу своего спокойствия, он произнёс тихим, но уверенным голосом: – Кто бы это ни был, мы встретим его достойно. Девочка, хотя и не до конца успокоившись, кивнула в знак согласия. Ее сердце, быстро бившееся до этого момента, вдруг начало отзываться на слова отца еле заметным, но настойчивым интересом. Любопытство брало верх над осторожностью, заглушая тревогу. Каждая секунда тянулась, словно вечность. И вот тишину нарушили ясные звуки подъехавшей повозки и следом -- шаги, приближающиеся к двери. В этот момент Ганна снова ощутила необъяснимое беспокойство, но она уже не просто боялась, а скорее, с нетерпением ожидала. Милош, напротив, казался невозмутимым, но в его глазах читалось спокойствие. Он, не спеша, подошел к двери, и только скрип старых половиц под его ногами нарушал тишину, тяжелую и вязкую. Мужчина обернулся к дочери, и, заметив на ее лице смесь настороженного любопытства и скрытой тревоги, задержал на ней взгляд. Затем, собравшись с мыслями, он вновь повернулся к двери, изъеденной временем, с какой-то покорной решимостью. Его рука легла на дверную ручку, и, набравшись наконец решимости, Милош медленно и спокойно потянул ее на себя. Скрип старых петель пронзил тишину. Дверь отворилась, впуская в комнату яркий дневной свет, и в дом ворвался новый, неизвестный для Ганны мир. В дверном проеме перед ними предстал высокий мужчина. Его бледная, почти болезненная кожа, казалась фарфоровой под тусклым светом. Он был одет в красивую и дорогую одежду, расшитую тонкими узорами из золотых нитей, и эта показная роскошь подчеркивала его неуместность в их доме. Темные волосы незнакомца, густые и блестящие, были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб, на котором залегли глубокие морщины. По всему его облику можно было безошибочно сказать, что перед ними стоит человек аристократического происхождения, но не самого высокого чина, скорее всего, всего лишь обычный посланник или гонец, привыкший к дворцовому этикету, но лишенный настоящей власти. Ганна, как околдованная, смотрела на него с нескрываемым любопытством, стараясь впитать каждую деталь облика гостя. Она пыталась разгадать его загадку – кто он такой и что привело его в их скромный дом. Черты лица мужчины были резкими. Скулы выделялись своей остротой, а губы были сжаты в тонкую линию. Осанка говорила о его надменности, о его привычке смотреть на мир свысока. Голос незнакомца, когда он заговорил, был размеренным и плавным, но в то же время в нем чувствовался лед – баритон, глубокий и бархатистый, но такой мелодичный и завораживающий, что Ганна невольно заслушалась. Он, даже не поприветствовав хозяев, что сразу же выдало его бестактность и пренебрежение к простым правилам приличия, сразу же перешел к делу, произнеся спокойным и учтивым, но в то же время холодным тоном заранее заготовленную и заученную фразу, которая, тем не менее, звучала, как вызов: -- Граф Данилович требует твоего немедленного присутствия в городе, Милош. Там возник конфликт между двумя торговцами из-за цен на товары. Граф приказал тебе немедленно вмешаться и решить этот спор. Милош, склонив голову перед гостем в знак уважения, выслушал его слова с непроницаемым спокойствием. Однако внутри фермера бушевали совсем другие эмоции. Он не питал никаких наивных надежд насчет истинных причин этого вызова, понимая, что за учтивыми словами скрывается совсем иное. Конфликт между торговцами, о котором говорил посланник, скорее всего, был всего лишь поводом, жалкой уловкой, чтобы лишний раз показать Милошу, кто в этих землях настоящий хозяин. «Данилович любит напоминать мне о моем месте», — подумал мужчина с горькой иронией, но эта мысль не заставила его изменить выражение лица, не дрогнул даже ни один мускул. Фермер не позволял себе ни малейшего проявления слабости, не показывал ни капли обиды или гнева. Он был связан с графом обязательствами, которые он исправно исполнял. Этот вызов был не просьбой, не учтивым приглашением, а приказом, от которого нельзя было отказаться, и в нем чувствовалась вся тяжесть его зависимости. Но он знал, что ничего не может изменить, по крайней мере сейчас. В его душе не было места для отчаяния, только холодная решимость и тихая горечь. Милош обернулся к Ганне. Она испуганно прижалась спиной к холодной стене, и ее большие зеленые глаза с тревогой следили за каждым его движением. Он подошел к ней, ступая осторожно, словно боялся нарушить тишину, нависшую в доме, и взял ее маленькие прохладные ладошки в свои загрубевшие натруженные руки. В его прикосновении было столько нежности и любви, что на мгновение казалось, будто все тревоги отступили: — Ганнушка, ты слышала, мне нужно ехать. Это… Дело важное. Ганна кивнула, ее взгляд был полон невысказанных вопросов и страхов, но она сдерживала свои эмоции. Она хотела что-то спросить, но слова застряли у нее в горле, и все, что она могла -- это молчать и смотреть на отца испуганными глазами. — Пока меня не будет, ты будешь за хозяйку, — продолжил Милош, стараясь придать своему голосу бодрости. — Не забывай кормить кур, они ведь на тебя надеются. И с дровами будь, пожалуйста, аккуратнее, не трать их зря, зима еще впереди, и нам нужно будет топить печь. — Хорошо, — прошептала Ганна, ее голос был совсем тихим, но в нем чувствовалась вся сила ее детской решимости. Она изо всех сил старалась казаться взрослой, поэтому не позволяла ни одной слезинке пролиться из ее глаз. Милош внимательно посмотрел на дочь. Он видел в ее, полных тоски, глазах тот страх, который терзал ее детское сердце, но в то же время он видел и ту силу, ту несгибаемость, которой она даже сама в себе не подозревала. Он знал, что она справится, что, оставшись здесь одна, она не даст слабину, но, несмотря на это, сердце его сжималось от тревоги, и он боялся оставить Ганну одну. — И еще, — добавил он, понизив голос, — Ни с кем чужим не разговаривай. Никого не пускай во двор, пока меня нет. Поняла? Девочка кивнула, ее губы дрогнули, но она не заплакала. — Ну, вот и умница, — улыбнулся Милош, стараясь скрыть за улыбкой всю тяжесть, лежащую у него на сердце. Он крепко обнял дочь, прижав ее к себе на мгновение. — Я скоро вернусь. Ганна прижалась к отцу, чувствуя его тепло, и прошептала: — Я буду ждать. Гонец, все это время, пока перед ним разворачивалась сцена прощания, оставался неподвижен. Его взгляд был пустым и холодным. Его лицо, казалось, окаменело в маске равнодушия. Он наблюдал за трогательным проявлением отцовской нежности и детской тревоги с таким же безразличием, с каким наблюдал бы за тем, как муха бьется о оконное стекло. Казалось, он воспринимал это лишь как затянувшийся и скучный спектакль, утомительное представление, которое отнимает драгоценное время, выделенное ему графом на это поручение. Он не понимал ни глубины их привязанности, ни горечи предстоящей разлуки, для него все это было лишь ненужной сентиментальностью, отвлекающей от дела. Он даже не удосужился сменить позу, лишь с еле заметным раздражением переступил с ноги на ногу, словно давая понять, что эта сцена его совершенно не трогает и что пора заканчивать это бесполезное прощание. Его губы оставались плотно сжатыми, словно он боялся, что если откроет их, то выдаст свое презрение к этой человеческой слабости, но вот голос его, когда он заговорил, выдавал нетерпение и недовольство. Он процедил слова, не глядя на Милоша, с таким раздражением, что они звучали как ледяной плевок: — Что же ты медлишь, Милош? Граф ждет. Милош вздрогнул, словно очнувшись от глубокого сна, и перевел взгляд с дочери на посланника. Он понимал, что времени больше нет. Нежно коснувшись щеки Ганны, он еще раз прошептал ей: — Береги себя. Ганна в ответ лишь крепче обняла его и еле заметно кивнула, не проронив ни слова. Милош, отстранившись от дочери, с трудом отвел от нее взгляд, полный отцовской любви и тревоги, взгляд. С тяжелым сердцем он направился к выходу, каждый шаг давался ему с трудом. В дверном проеме, словно застыв во времени, мужчина остановился на краткое мгновение, колеблясь, и оглянулся на дочь. Он поймал ее взгляд, в котором отражались тоска, грусть и отчаянная надежда. Фермер вышел из дома и направился к повозке, что ожидала у края двора, где, с нескрываемым нетерпением, ждал его гонец. Он, не дожидаясь, пока Милош приблизится, резко дернул вожжи, словно пытаясь ускорить неизбежное, как и невыносимый момент прощания. Кони недовольно фыркнули, всем своим видом выражая протест против столь грубого обращения, и, переминаясь с ноги на ногу, приготовились к движению. Милош, ощущая, как тяжесть предстоящей разлуки давит на его плечи, молча взобрался в повозку, словно покоряясь своей. Не теряя ни секунды, гонец снова, еще резче дернул вожжи, и кони, недовольно качнув головой, рванулись вперед, оставляя за собой клубы пыли. Казалось, они уносил с собой не только Милоша, но и частицу его души, частицу его сердца, которую он вынужден был оставить в родном доме, вместе с его маленькой Ганной. Девочка смотрела вслед уезжающей повозке. Она изо всех сил старалась не плакать, прикусив губу до боли, в горле стоял противный ком. Однако горячие слезы покатились по щекам, а из горла вырвался тихий, дрожащий всхлип. Ганна, захлебываясь в рыданиях, вбежала в дом, захлопнув дверь так сильно, как только могла. Ей хотелось спрятаться не только от пугающей пустоты, которая осталась после отъезда отца, но и от мира, который внезапно стал для нее пугающим, незнакомым и чужим. Звуки лошадиных копыт и скрип колес, которые до этого так громко звучали вокруг, постепенно стали утихать, будто растворяясь в воздухе, но потом они исчезли совсем, и на их место пришла тишина. В доме, где еще минуту назад она чувствовала себя в безопасности, теперь было неуютно. Солнечный свет, который раньше согревал комнату, теперь казался холодным и резким, и все тени вытянулись, став длинными и пугающими, словно в ней поселились какие-то невидимые чудовища. И в этой давящей тишине, внезапно донесся слабый, зовущий шепот. Это был не звук, а скорее ощущение, как будто кто-то, томясь в ожидании, нуждался в ней, в Ганне. Девочка на мгновение замерла, прислушиваясь к чему-то невидимому, к чему-то, что звучало не снаружи, а внутри нее. Ее дыхание затаилось, а сердце забилось чаще, но не от страха, а от предчувствия чего-то важного. Отвечая на этот зов, ее ноги, ведомые невидимой силой, как будто они и не принадлежали ей, понесли ее к двери. Ганна не видела ручки, не чувствовала прикосновения к дереву, она также не видела дороги, не думала, куда идти. Ее вело сердце, ее внезапно проснувшаяся связь с чем-то древним и мистическим, которое манит вглубь леса, к реке. Ганна просто шла, повинуясь этому зову, как будто под гипнозом, и ее шаги звучали уверенно и бесшумно, словно она уже тысячу раз проходила этот путь, и лес, казалось, сам расступался перед ней, пропуская ее к тайне, которую она должна была открыть. Внутри нее росло странное, но неотступное чувство, что она должна идти именно туда, в глубину леса, который звал ее. И вдруг девочку словно озарило -- имя Вилья внезапно наполнилось смыслом, и она поняла, что это не просто имя, не просто лесная красавица, а она сама. Она и есть та самая нимфа из легенды. Это открытие словно пронзило Ганну насквозь, и в этот момент она не просто поверила в это, она будто это знала. Теперь она понимала свое предназначение, ей нужно было идти к реке, и она знала, что ее ждут там, за границей привычного мира, у самой воды. Она шла, не чувствуя ни страха, ни усталости, движимая внезапно обретенной уверенностью в том, кто она есть. По пути ее руки словно сами собой начали собирать нежные лесные цветы, ромашки, колокольчики, мягкие травы, шелковистые на ощупь, и гибкие ветви березы, которые легко гнулись под её пальцами. Она сплетала их в венок, словно сама природа помогала ей в этом таинстве. Ганна не думала о том, что она делает, ее движения были плавными и ловкими, как будто она всю жизнь плела такие венки, как будто это знание было заложено в ней с рождения. Она шла, и казалось, что деревья склоняются к ней, не просто так, а с радостным шелестом листьев, словно приветствуя свою нимфу, радуясь ее возвращению. Легкий ветерок играл с её волосами, нежно лаская их, и тихонько напевал ей на ухо свою радостную мелодию. И чем дальше Ганна углублялась в лес по извилистой тропинке, тем явственнее становилось ее преображение, словно ее истинная сущность пробуждалась от долгого сна. Шаги девочки, прежде неуверенные, теперь стали легкими и плавными, словно она парила над землей, а не шла по ней, ее легкая поступь растворялась в мягком мхе, не тревожа ни единой травинки, ни единого листочка. Ее голос, в начале тихий и робкий, теперь набрал силу и глубину, словно он исходил не из маленькой девочки, а из самого сердца леса, и из уст Ганны зазвучала тихая, но пронзительная мелодия: «Красавицу Вилью однажды весной увидел охотник за чащей лесной, и сердце его застучало сильней, он всё позабыв устремился за ней…» Маленькие лесные птички, как будто зачарованные ее песней, начали слетаться к девочке со всех сторон и садиться на ее плечи, руки, доверчиво заглядывая ей в глаза своими маленькими черными глазками, не боясь ничуть, а наоборот, словно приветствуя свою давно потерянную хозяйку. Они щебетали в унисон с пением Ганны, их тоненькие голоса вплетались в эту мелодию, создавая чарующий хор. И даже змеи приползли, тихо скользя по траве, их чешуя поблескивала на солнце. Одни останавливались у края тропинки, некоторые вытягивали шеи, наблюдая за Ганной издалека, другие сворачивались кольцами у подножия деревьев. Ящерицы, быстрые и юркие, тоже вылезали из-под камней и коряг, и, затаившись, внимательно смотрели за происходящим. Ганна не просто шла, она танцевала, кружась в такт своей песне, ее движения были необычайно плавными и легкими. Она двигалась так свободно и непринужденно, будто ее тело само знало этот танец. Ее руки то мягко взмывали вверх, то плавно опускались, описывая в воздухе замысловатые узоры, и, когда девочка проносилась мимо деревьев, ее ладони лишь слегка касались их. Она то кружилась вокруг своей оси, то делала широкие шаги, и в каждом движении Ганны чувствовалась какая-то нежная грация, словно она была частью самой природы. И вот, наконец, перед ней раскинулась река. Ганна подошла к самому краю бережка и остановилась, словно ища ответа в тихом плеске воды. В этот момент, казалось, все вокруг замерло. Легкий ветерок перестал играть с ее волосами, птицы умолкли, и даже листья на деревьях перестали шелестеть, словно внимательно прислушивались к чему-то невидимому. Вода в реке, обычно такая подвижная и неспокойная, стала гладкой, как зеркало, отражая в себе не только небо, но и саму душу Ганны, которая, казалось, уже не принадлежала этому миру. Внутри нее росло странное чувство, что она не просто стоит у реки, а стоит на пороге чего-то важного, что она должна не просто прислушаться к плеску воды, а войти в нее. И в этот момент, когда ее ноги уже готовы были сделать шаг, губы сами собой прошептали слова: «Вилья, о, Вилья, отрада моя! В шелесте трав узнаю я тебя. Мне о тебе напевает ручей…» И тут, внезапно потревожив тишину леса, раздался треск сломанной ветки. Звук был такой неожиданный и резкий, что Ганна, словно вынырнув из какого-то волшебного сна, резко повернулась, но ее взгляд оставался еще затуманенным, ее сознание медленно возвращалось в реальность. Образы реки и леса, на мгновение слившиеся в единое целое, теперь медленно расплывались. Она попыталась сфокусировать взгляд, и резкая смена обстановки заставила девочку почувствовать легкое головокружение. Ощущение неминуемого шага в реку, которое до этого казалось таким ясным и неотвратимым, теперь отступило на задний план, уступая место любопытству и смущению. Она прислушалась, пытаясь понять, что нарушило этот необычный момент, и тогда, словно сквозь дымку, все еще застилающую ее глаза, она увидела его -- мальчика, стоявшего между деревьев. Его фигура казалась слегка размытой, словно он был частью тени. Он стоял, неподвижно, с широко распахнутыми глазами, полными удивления и какой-то тихой настороженности, смотря на нее так, словно она была не просто девочкой, а каким-то неземным созданием. По мере того, как туман в глазах Ганны рассеивался, она увидела, что он был высоким и стройным, на вид чуть старше ее, и по всему его виду чувствовалось, что он из знатной семьи. Его волосы, светлые, почти белые, были изысканно уложены, и ни одна прядь не выбивалась из прически, придавая его образу ещё больше благородства. Его глаза, цвета неба смотрели прямо на нее, и в них отражалось и удивление, и любопытство, и какая-то едва уловимая печаль. Кожа мальчика была такой бледной, что девочке показалось, будто он никогда не знал прикосновения солнца. Одежда сразу же выдавала его высокое происхождение: сшитая из дорогой ткани светлых оттенков с изящной вышивкой золотой нитью на воротнике и манжетах. Он стоял, выпрямившись, с легким высокомерием, присущим аристократам, но вместе с тем, Ганна заметила, что его губы слегка подрагивали, а пальцы рук нервно перебирали тонкий пояс, выдавая его удивление и некоторую растерянность. Пока девочка пыталась понять, что за мальчик перед ней, она вдруг вспомнила рассказ отца про Данило, племянника графа. Он говорил, что она никогда не должна с ним общаться. И чем дольше она смотрела на незнакомца, тем сильнее росла ее уверенность в том, что это он и есть, тот самый Данило, и ее сердце, вместо любопытства наполнялось внезапным страхом и каким-то странным предчувствием. Поэтому ей хотелось только одного -- убежать как можно дальше от этого мальчика, который, как ей казалось, мог принести ей беду, но ноги почему-то не слушались, словно какая-то невидимая сила держала ее на месте. В этот самый момент мальчик, будто внезапно освободившись от оцепенения, сделал шаг вперед. Он выступил из тени деревьев, приближаясь к ней, и этот единственный шаг, казалось, разорвал какую-то невидимую нить, что связывала их с тишиной леса. Ганна почувствовала, как ее сердце пропустило удар, и страх, до этого лишь едва ощутимый, стал таким сильным, что ей казалось, что он почти осязаем. Воздух вокруг нее словно сгустился, дышать стало тяжело, и она почувствовала, как по спине пробегает ледяная дрожь. Она зажмурилась на мгновение, пытаясь прогнать это наваждение, но, когда открыла глаза, мальчик все еще был здесь, совсем рядом, и выражение его лица, хотя и оставалось удивленным, теперь казалось еще и каким-то более серьезным. Он на мгновение задержал дыхание, и этот момент тишины, повисший между ними, стал почти невыносимым. Наконец, нарушив это напряжение, он, посмотрев ей прямо в глаза, с неподдельным любопытством, спросил: -- Кто ты такая? Голос его прозвучал тихо, но отчетливо. В одно мгновение страх, смущение и любопытство смешались воедино, и девочка не знала, что ей ответить, как себя вести, и как вообще реагировать на этот вопрос. Какая-то часть ее, все еще плененная сказочными фантазиями, хотела сказать ему свое имя, ответить на его вопрос с той же искренностью, с которой он его задал, но другая часть, перепуганная отцовским предостережением и страхом, кричала ей бежать, молчать, не открывать себя этому мальчику, который, как она теперь почти уверена, все же был тем самым Данило. Эта внутренняя борьба заставила Ганну запнуться. Слова застряли в горле, и в ответ на его вопрос, словно с большим усилием с ее губ вырвалось лишь слабое, неуверенное: — Я… Она сама не узнала свой голос, таким тихим и дрожащим он был, и в тот же миг ей показалось, но в следующее мгновение, словно по волшебству, словно какая-то неведомая сила взяла девочку под свой контроль: слова прозвучали ясно и уверенно, как будто она говорила не от своего имени, а кто-то другой говорил за нее, из самой глубины ее души: — Я Вилья. И в этот самый момент, словно очнувшись от наваждения, Ганна почувствовала, что ей нужно немедленно уходить. Она резко развернулась и побежала вдоль реки. Девочка бежала, не глядя под ноги, и чувствовала, как ветки и трава царапают ее. И когда волосы стали мешать обзору, а венок на голове, казалось, вот-вот упадет, она резким движением сняла его и крепко сжала в руке. Ганна бежала, как дикий зверь, спасающийся от погони, не чувствуя ни усталости, ни боли, лишь одно отчаянное желание вырваться из этого кошмара, и все же, сквозь шум ветра и бешеный стук собственного сердца, краем уха она услышала крик, раздавшийся за спиной, пронзительный и настойчивый. Это был голос мальчика, зовущий ее по имени, которым она представилась, и этот крик только подстегнул ее бег, заставив мчаться еще быстрее. Вдруг взгляд девочки зацепился за огромное дерево, чьи корни вцепились в один берег, а крона перекинулась на другой. Не задумываясь ни на секунду, она, повинуясь какой-то мистической силе, которая привела ее сюда, ловко взбежала на ствол дерева. Девочка бежала по нему, как по тропинке, не оглядываясь назад. Но на середине пути она не удержалась и обернулась. Ганна увидела, что мальчик, все так же упорно и настойчиво ее преследует. Тогда она ускорила шаг, и стараясь не оступиться и не упасть в реку, добралась, наконец, до противоположного берега. И как только она спрыгнула на землю, раздался громкий всплеск, словно что-то упало в воду. Затаив дыхание, Ганна, осторожно выглянула из-за камышей. То, что она увидела, заставило ее сердце на секунду замереть -- мальчик барахтался в воде, отчаянно пытаясь удержаться на поверхности, и на его лице читался такой ужас и отчаяние, что девочке на мгновение стало жаль его, она даже подумала, не стоит ли ей помочь ему выбраться. Но в следующее мгновение это чувство жалости бесследно исчезло, уступая место облегчению, радости и даже какому-то ликованию от того, что ей удалось оторваться от преследователя, и что теперь всё позади. Когда Ганна уже собиралась уйти, за деревьями, на противоположном берегу, раздались громкие мужские голоса, грубые и обеспокоенные: — Господин Данилович! Господин Данилович! Где же вы запропастились? Теперь куски мозаики наконец-то сложились в полную картину, в голове девочки всё встало на свои места, и ни тени сомнения не осталось в том, что этот мальчик, которого она встретила в лесу, точно тот самый Данило. Мальчик, услышав эти голоса, приободрился и попытался отозваться, но лишь хриплый кашель вырвался из его горла, и его руки, судорожно цеплявшиеся за воздух, снова соскользнули в воду. И несмотря на предостережения отца, Ганна, словно прикованная невидимой цепью, не могла просто взять и уйти. Какая-то часть ее беспокоилась за Данило, который еще пару минут назад с таким остервенением преследовал ее. Она понимала, что помочь ему выбраться из реки самой было бы безумием, да и не под силу ей, поэтому она осталась, затаившись за камышами, и стала ждать, когда мужчины, что звали его, наконец-то доберутся до мальчика и вытащат его из воды, только тогда она сможет спокойно уйти. Спустя пару минут, которая показалась Ганне вечностью, из глубины леса показались те самые мужчины, которых она слышала. Они были одеты в добротную, хоть и помятую от бега, одежду темных оттенков с аккуратной вышивкой нитью в тон на высоких воротниках и на манжетах широких рукавов. По встревоженным и побледневшим лицам, по их торопливым, неестественно резким движениям было ясно, что они не иначе, как придворные графа, слуги его двора, люди, привыкшие к подчинению, но сейчас явно напуганные происходящим. Мужчины, увидев барахтающегося в воде Данило, вскрикнули и, не теряя ни секунды, бросились к реке, чтобы вытащить своего тонущего господина. С ловкостью, которую могли придать только страх, отчаяние и осознание того, что их ждет в случае провала, они вытащили его из воды, неловко уложив на мокрую траву на берегу, и начали трясти его за плечи и кричать в голос, пытаясь привести его в чувство, словно от этого зависели и их собственные жизни: — Господин Данилович! Господин Данилович! Что с вами?! Очнитесь же, ради всего святого! Один из них, самый высокий и, кажется, самый испуганный, схватив Данило за плечи, отчаянно закричал: — Граф волнуется, места себе не находит! Он так зол, что не передать словами! Где же вас носило, господин?! И по их голосам, полными отчаяния и паники, паническим взглядам, трясущимся рукам было видно, что они не меньше Ганны испугались за тонущего господина, боялись не только того, что он может умереть, но и гнева графа, которого они явно считали очень злым, жестоким и, возможно, даже безумным человеком. Пока мужчины пытались привести Данило в сознание, тот кашлял, хрипел и задыхался, словно рыба, выброшенная на берег. Его глаза в какой-то момент приоткрылись, и из горла вырвался слабый, но отчетливый стон, словно призыв о помощи. Ганна, все это время наблюдавшая за происходящим, чувствовала, как внутри нее нарастает напряжение и беспокойство. Она понимала, что ей нельзя больше здесь оставаться, что опасно. Если придворные графа обнаружат ее здесь, они непременно обвинят ее во всем, что случилось с Данило, и тогда, беды ей не миновать. Повинуясь страху и инстинкту самосохранения, Ганна, как тень, ускользнула из-за камышей и, стараясь не издавать ни звука, помчалась прочь от этого места, оставив позади реку, лес и Данило.