7

      На фоне увядающего неба, расчерченного светло-синим цветом, плавно переходящего в мягкие розовые оттенки, а где садится солнце — в красные, тонула чёрными силуэтами деревня Кощеевка. После тяжёлого дня в колхозе, на грядках, где растут помидоры, огурцы, клубника и малина или в кухне возле плиты местные жители вышли насладиться долгожданным отдыхом и прекрасным закатом, уходящим далеко за горизонт. Бабушки расселись по лавочкам неподалёку от своих домов возле разноцветных заборов, чтобы обсудить молодёжь и пожаловаться на нынешнее поколение; дедушки в листьях винограда за старым столом курили сигареты, сетовали на жизнь и вспоминали страшные годы Великой Отечественной войны, пили водку или другие спиртные напитки. Маленькие дети, в основном чьи-то внуки, в которых даже под вечер бурлила сила играть и резвиться, скакали с палками по дорогам и, если видели крапиву, тут же начинали её молотить. Или же играли в «войнушку». В этом случае деревня превращалась в поле битвы. «Воевали» между собой либо «красные» и «белые», либо «советские солдаты» и «немцы».       Автобус высадил Володю возле остановки, и дальше парень уставшей походкой направился по тропинке прямо в Кощеевку. Он задумчиво смотрел на небо и ел орехи, отданные товарищем по работе. День сегодня был насыщенным, а работа на заводе тяжёлая. Болела спина, руки больше не могли нести тяжёлые вещи, а ноги еле волочили парня по дороге домой. Зато вечерняя прохлада, исходящая из чащи леса, приятно била в спину и несла вперёд.       Путь в деревню прокладывался через небольшой лужок сочной травы, стройных колосков, полевых цветов и репейников в редких местах. Этому месту особенное очарование придавал тёмный лес, вечером и ночью напоминающий чёрное царство. За ним текла маленькая речушка Калина, которая в особо знойные дни создавала образ райского места. По легенде, которую помнили только жители Кощеевки, раньше Калина представляла собой совсем не маленькую речушку, а большое бескрайнее море. На его берегу стояло Кощеево царство. Вот только со смертью Кощея Бессмертного царство рухнуло, а море со временем перестало быть морем и превратилось в маленькую деревенскую речонку. Кто знает, когда и она прекратит своё существование? Может, с её исчезновением умрёт и деревня?       Володя доел последний орех и наконец-то вошёл в деревню. Местные бабки встретили его всплеском приветствий, старики закивали головами и принялись расспрашивать о своих сыновьях, работающих вместе со Страстным на пищевом заводе. Володя с живостью рассказывал о каждом из них, не опуская интересных новостей, жестикулировал, но сердцем и болью в теле желал поскорее лечь в кровать.       — В общем, всё нормально, — подытожил парень свой очередной рассказ, положив руки на тупые зубья забора. — Завод работает, зарплату задерживают. Ничего нового.       — Ничего нового! — воскликнул Сергей Емельянович и махнул рукой. — Ну, иди, отдыхай, Володь! А то надорвёшься ещё, а у тебя вся молодость впереди! Э-эх!       — Иду, дядь, иду! Спокойной ночи! — Страстный махнул рукой и со вздохом направился домой.       Через два дома стайка детей, играющих неподалёку, нагнала Володю и начала выпрашивать рассказать что-нибудь про мифических существ. Привидения, лешие, кикиморы, цари и царевны, демоны, мавки — о них они знали из сказок перед сном, но истории Страстного про эти создания были куда страшнее, а, значит, интереснее. Володя всегда был для них источником неиссякаемых историй, которые будоражили настроение. Вот и сейчас, когда уставший Страстный больше всего в этот момент желал очутиться в тёплой постели, дети стеной облепили его со всех сторон и начали выпрашивать рассказать про какую-нибудь нечисть.       — Володя, расскажи про демонов! — рукав рубашки начал теребить соседский мальчишка с курчавыми волосами по имени Федя.       — Лучше расскажи про призраков! — послышался возле уха звонкий голос семилетнего Саши.       — Про утопленников расскажи! — другую руку начала теребить бойкая девочка Света.       — Лучше про кикимор! — отозвалась скромная девочка из всей компании, которую звали вроде бы Таней.       — Хорошо-хорошо, — сдался Володя. — Давайте расскажу про кикимор.       Он прошёл к ближайшей незанятой лавочке, попутно вспоминая Марту. Как она там? Вспоминает хоть иногда Советский Союз? Счастлива ли она? И как вообще ей живётся в Соединённых Штатах? Вопросов было много, но в неподходящий для них момент ответов не было. Однако чем скорее Страстный расскажет малолетним баловням про кикимор, тем быстрее они от него отстанут, и Володя сможет насладиться желанным отдыхом. Страстный уселся на голубую лавочку со спинкой, краска которой давно облупилась и в некоторых местах осела на траву, а ребята, сложив палки и выструганные из дерева оружия, уселись со всех сторон, приготовившись внимать рассказу.       — Так вот, — Володя наиграно прокашлялся, придавая будущей истории особенный шарм. — Кикиморы — это нечисть. По поверьям они олицетворяют домашний дух, их представляют вроде домовых. Но в Кощеевке кикиморы жили исключительно на болотах, потому что были злыми…       — А почему они были злыми? Их кто-то обижал?       — Ну… — Володя задумался. — Возможно, таковыми их сделали люди. Кикиморы выглядели не так, как люди, поэтому своим видом они чаще всего наводили страх и ужас. Те стали искать способы избавиться от них, и так эти существа перебрались в леса, а потом в место, где их никто не мог потревожить — в болото. Они начали завлекать простых людей, превращаясь в красивых женщин, а потом просто топили их.       Среди детей прокатилось протяжное «о-о!» Их маленькие глаза тут же начали переглядываться между собой, а сами детишки превратились в испуганные клубочки. Володя с улыбкой мысленно похлопал себя по плечу, гордясь произведённым эффектом.       — А сейчас кикимор можно встретить? Они такие же злые? — робко спросила Таня, глядя на спокойного Володю с толикой доверия и надеждой услышать хороший ответ.       — Конечно, — Страстный кивнул головой, как бы горячо подтверждая ответ. — Например, Марта. Она как раз происходит из рода кикимор, а её способность — связь с природой. И кстати, она живёт дома.       «Пока что», — мысленно отметил про себя Страстный, вспомнив Георгия Михайловича, который отрицал всё на свете кроме коммунизма и ненавидел США.       — Значит, она добрая? А почему её сейчас нигде нет? — спросила Света. — Она уехала?       — Да, она уехала в другой город зарабатывать деньги для колледжа. Думаю, она вернётся в деревню где-то в конце лета… — ответил и грустно вздохнул Володя.       С того самого памятного дня на кладбище они почти всегда были вместе. За долгие годы Кощеевка стала для них таким местом, в котором невозможно было представить Володю без Марты, а Марту без Володи. Их дни наивности были наполнены играми и весельем. Но подруга уехала исполнять свою мечту. И Володя, как самый лучший и преданный друг, мог только от всей души пожелать ей удачи и счастья.       «Надеюсь, ты довольна», — мысленно обратился юноша к Страстной.       — Надеюсь, что она скоро приедет, — взгрустнула рядом со Страстным Таня и вздохнула.       — Смотрите! — курчавый мальчик Егор, внук бойкой бабы Тани, вдруг поднял голову наверх и указал пальцем.       Володя проследил за направлением пальца Егора и взглянул на небо. На большом облаке, которое медленно проплывало над деревней, можно было увидеть замок, переливающийся в закатных солнечных лучах. Даже не обладая острым зрением, человек мог увидеть небольшое строение, башни которого тянулись к небу, а конусообразные крыши словно желали его проткнуть. Прозрачные стены замка открывали вид на небольшой стул, стол и кровать, чем и подогревали воображение зевак во всём Советском Союзе и даже заграницей. Партия негодовала, что на небе живёт первородный, скрывающийся от властей, и не оставляли попыток его поймать, а сами первородные верили, что в нём живёт Всевидящая Марья — покровительница оракулов. По поверьям, именно она увидела мир, каков он есть сейчас, а по её видениям остальные боги и древние магические существа создали и его, и человека. Именно такой мир и был пригоден для жизни людям, первородным и вампирам.       Володя опустился на прохладную землю на колени.       — Да будет взор Твой ясным и чистым. Загляни в наше прошлое, увидь на наше настоящее и укажи нам дорогу к светлому будущему. Да возрадуются Твоей милости наши души! Аминь.       Володя сложил большой и указательный пальцы вместе, положил в виде «перекладины» средний палец и загнул остальные. Он коснулся сначала лба, затем сердца, после опустился лбом на землю и продержался так некоторое время. Ноги с новым приливом боли взвыли. Такое преклонение перед храмом Богини вызвал неожиданный трепет в маленьких сердцах, окружавших Страстного. Они вслед за ним по очереди тихо проговорили те же слова, коснулись лба, сердца и приклонились, опустившись на землю.       Володя открыл глаза и увидел, как многие пожилые люди, увидевшие проплывающий храм, вышли на улицу и преисполнились благоговением в молитве. Тем временем, облако неспешно плыло дальше, а жители Кощеевки начали потихоньку подниматься с колен. Считалось, что увидеть проплывающий храм Всевидящей Марьи — к большой удаче. Люди верили, что храм над городом или поселением — благословение самой Богини и её благодарность за веру и молитвы. В скором времени точно должно было произойти хорошее для всей деревни событие. Проплывающий над Кащеевкой храм вызвал бурное обсуждение и радостный всплеск эмоций. Казалось, вся деревня превратилась в жужжащий улей.       Володя медленно поднялся на ноющих ногах и плюхнулся на лавочку. Дети начали вставать, не сводя глаз с неба, но больше ничего интересного в нём не проглядывалось. Только тёмная скатерть, облака и солнце.       — А она добрая Богиня? — спросил Федя.       — Конечно, — ответил без сомнения Володя.       — Наверное, она красивая, — поделилась своими мыслями Таня.       — В книгах, в которых я её видел, она всегда изображалась с короткими волосами и длинном чёрном платье с дырками. Можно подумать, что она не представляет никакого интереса, но это совсем не так, — Володя помолчал, вспоминая картинки из книг. Все с замиранием сердца ожидали его следующих слов. — Это связано с тем, что долгое время она вела обычную жизнь. Её платье некрасивое и чёрное, потому что она вместе со всеми работала на поле и сеяла пшеницу. А ноги на картинках всегда грязные из-за того, что ей босиком приходилось ходить по земле, — он снова замолчал. — Она изображается всегда с завязанными глазами, потому что в древности люди выкололи их ей.       Дети изумлённо ахнули и теснее придвинулись к Володе. Тот смотрел на небо, мерцающие звёзды и вспоминал иллюстрации из книг и историю Всевидящей Марьи.       — Люди посчитали, что она ставит себя выше других людей, говоря о своём даре, поэтому и поступили с ней так. Однако глаза ей были не нужны, чтобы видеть будущее. А через время Всевидящая даже поделилась своим даром с людьми. По легенде, она раздала его семи обычным крестьянам: Сергею Соколову, Чарльзу Лонг, Эвелин Перес, Труди Белл, Евгению Страстному, Фёдору Солнцесветову и одному неизвестному, у которого нет рода, — быстро перечислил Страстный.       Между детьми повисло молчание, которое позже разбил незнакомый детский голос:       — А вы с Серафимой Солнцесветовой являетесь их потомками? — это был мальчик Ваня. Его глаза напоминали блюдца из дорогого сервиза.       — Да, — ответил Володя, нисколько в этом не сомневаясь.       — А Марта? — спросила Таня.       — У нас просто фамилии одинаковые, а так потомок Евгения Страстного — это я, — улыбнувшись и снова мысленно похлопав себя по плечу, ответил Страстный.       Между детьми вновь возникло молчание. Володя только на миг подумал, что это конец его рассказам, как послышался новый вопрос:       — А почему у Всевидящей Марьи волосы короткие? — спросила белокурая девочка в дедовской фуфайке.       — Как раз из-за этого поступка ей и отрезали волосы. Посчитали её… э-э-э… нехорошей женщиной.       Дети снова замолчали и заметно поникли. Они прокручивали сказанные слова и словно молчанием скорбели из-за непонимания того, почему к этому божественному созданию относились с такой жестокостью. В этот момент им сильнее всего хотелось коснуться этой женщины и заверить, что чувствуют к ней только доброту и сочувствие, желание по-детски обнять и сказать, что она этого не была достойна. Но слова, которые не были высказаны при всех, так и остались в мыслях маленьких детей, которые ожидали продолжения рассказа о Всевидящей Марье.       Но Володя был слишком уставшим. И продолжать эту тему у него не было никакого желания. Всеми его действиями, которые вызывали восхищение у других, двигало только чувство уважения. Всевидящая Марья была далеко от него так же, как и все остальные боги от первородных, вампиров и людей. Живой интерес воскресал в душе Володи при изучении научных трудов в области чёрной магии и экспериментированию с ней.       Володя слез лавочки, сказав, что на этом его рассказы закончились, чем вызвал всеобщее недовольство, и поплёлся домой, слушая своё имя из детских уст.       Дети с серьёзным расположением духа, которое уже не предполагало весёло играть, начали разбирать игрушки и плестись домой. Бабки и молодые матери уже ждали их во дворах, окликали и громко звали домой, жалуясь, что невозможно загнать этих непосед домой. Те были вынуждены подчиниться.       Володя отпёр калитку, вошёл во двор, усаженный яблонями, и потянул за ручку двери. Несмотря на то, что дома никого не было, та была не заперта, а внутри дома стояла полная тишина. Дед, догадался младший Страстный, видимо опять застрял в сарае — корпел над производством самогона. На единственного внука он давно плевал, углубившись в свой мир, однако Володя давно к этому привык. Он скинул обувь, опустился на прохладный паркет и прошёл к своей комнате.       Старые половицы приятно поскрипывали под весом, двери вторили им своим языком. Старый дом Страстных был большим: в нём насчитывалось четыре комнаты, две из которых принадлежали Алексею Михайловичу и Володе. Но хоть здание и было достаточно большим, внутри из-за различного хлама, стоящего почти в каждой комнате, проходы между комнатами казались необычайно узкими и неудобными. Вдобавок ко всему, требовался ремонт. Старые обои, ещё клееные младшей дочерью деда, сами отставали от стен. Потолок представлял собой замызганное неизвестной жидкостью полотно, из которого свешивалась лампочка. Про мебель так и говорить было нечего: Алексей Михайлович сам признавался, что она досталась ему от родителей. Об элементарной уборке, стирке и готовке тут никто не вспоминал. Алексей Михайлович и Володя складывали грязные вещи в таз и терпеливо ждали прихода старшей дочери старика — Евгении, которая приходила несколько раз в неделю и приводила дом в порядок. Кроме стараний бедненькой Евгении ничего на благо этого дома не делалось, а так как деньги в руках Страстных не задерживались, ни о каком ремонте речи быть не могло.       Володя прошёл в комнату и сразу же упал на заправленную зелёным покрывалом кровать. Он медленно стащил с себя пропотевшие вещи и скинул их на стул. Подобрав покрывало и закинув его туда же, Страстный залез под одеяло и удобно устроился на подушке. Железная кровать под его весом издала глухой звук, напомнив о старости, но Володя только натянул одеяло до подбородка, отвернулся к красному висящему ковру и закрыл глаза.       Со стороны коридора послышался звук шагов, и Страстный приоткрыл глаза. «Видимо, дед», - подумал Володя и не обратил на возню старика внимания. Но шаркающие шаги приближались к его комнате, и младшему Страстному ничего не оставалось делать, кроме как встретить Алексея Михайловича и облокотиться о кровать.       Дверь резко открылась, и на пороге вырос седой мужчина лет семидесяти. Внешне он походил на портрет Льва Николаевича Толстого: седая борода на груди, волосы, кустистые брови, широкий лоб. На сморщенном старческом лице рисовались маленькие глаза, смотревшие на мир с блистательным вызовом, словно он — арена, а дед — бык. Страстный-старший в любое время года носил излюбленную фуфайку в клетку, летом переодевался в простенькие синие штаны и в жару ходил по дому босиком. Резко открыв дверь в комнату внука, Алексей Михайлович огляделся и, встретившись с внуком настороженным взглядом, не по своим годам громко произнес:       — Вшивый щенок, ты видел, что сегодня в небе происходит?       — Я помолился, старый хрыч, отстань от меня уже наконец!       — Тебе был передан от нашего предка дар оракула, а ты занимаешься непонятно чем! Ты должен часами стоять на коленях и просить Всевидящую Марью о прощении! — взревел Алексей Михайлович подобно медведю.       — Если тебя так сильно это беспокоит, вот и займись этим, дед! Или лучше налей себе что-нибудь покрепче и наслаждайся жизнью, а мне дай поспать!       Старик ничего не сказал, хлопнул дверью и по звукам направился к входной двери. Володя остался один в тишине, улыбнулся и вновь подставил тело и душу мягким оковам сна. Усталость за долгий день, ноющие руки и ноги призвали пленительный сон, окутывающий тело, а подушка и одеяло только сильнее погружали душу в прочные оковы прохладной ночи. Страстный лежал с закрытыми глазами, приняв более-менее удобную позу в кровати, и отпустил мысли. Перед глазами — одна темнота. Он — и есть та темнота. Она становилась всё чернее, душа падала в неё все сильнее, тонула, как в болоте, не желая более видеть жестокую реальность. И сквозь эту темноту начали пробиваться звонкие стуки. Словно кто-то бил по стеклу.       Володя не сразу, но откликнулся. Страстный недовольно открыл глаза, медленно перевернулся и поднял голову вверх, откуда доносился звук. Кто-то стучал в небольшое окошко, занавешенное белыми шторками на нити. «Илья? — подумал Володя, представив друга. — Он же вроде спать уже должен».       Страстный опёрся на руку и кончиками пальцев открыл форточку. Однако вместо Ильи в узкой форточке показалось другое лицо. Оно принадлежало девушке, внешне похожей на отличницу-зубрилку в очках в коричневой оправе с толстыми стёклами. На чуть загорелом лице широко были посажены большие пытливые глаза, которые с помощью тех же очков могли, казалось бы, рассмотреть всё на свете. Они сидели на ровном аккуратном носу, под которым в ровную полосочку были стянуты розовые губы. На голове девушки, что было необычно, светлые пшеничные волосы свободно колыхались на ветру, не стянутые в косы или колосок. Сама она была одета в растрёпанную рубашку с мелким рисунком и коричневую строгую юбку. Никто бы не подумал, что эта девушка приходилась сестрой Марте Страстной.       — Алёна?! Ты что здесь делаешь?! — сон как рукой сняло.       — Что ты орёшь? — нахмурила непослушные брови Страстная. — Я приехала, потому что Марта прислала мне письмо. Тебе она что-нибудь написала?       Володя нахмурился и отвёл голову в сторону стола, на котором высокими стопками громоздились старые, потрёпанные книги по чёрной магии. На одной такой стопке лежал пухлый белый конверт, на котором было написано имя Марты Страстной. Страстный вытянулся, взял в руки конверт и повертел в руках.       — Заходи! — сказал он Алёне, которая уже вытянула голову.       — А дед? — шепнула она в ответ.       — В сарае! Заходи давай!       Алёна кивнула и исчезла, а Володя распечатал конверт, порвав его с нескольких сторон, и вытянул два исписанных листа. Размашистый почерк напомнил о подруге, и сердце забилось в груди с учащённым темпом. Словно она никуда не уезжала. Страстный откинул разорванный конверт на стопку книг и принялся читать, пока Алёна обходила дом и искала дверь внутрь. Первые строки заставили губы широко изогнуться, а глаза восторженно засиять: «Что ты там, с Илюхой ещё не спился в деревне, пока меня нет? Или зарабатываешь честным трудом себе на колледж? Эх, Володя, мне так недостаёт тебя и Ильи в этой стране!» — писала Марта.       — Чёрта с два я сопьюсь! — воскликнул Володя. Сон ушёл, как поспешный гость, стоило начать читать письмо.       «Мне тоже тебя не хватает», — прочитав следующие строки, ответил мысленно Володя и удобнее расположил один из листов в пальцах.       Дверь в комнату открылась вновь, и на пороге выросла Алёна. Володя метнул взгляд на её очки, но опустил глаза, заметив в руках такой же конверт. Глаза Страстной прорезала странная печаль, на лбу залегли складочки, а губы и руки чуть подрагивали. Это показалось Страстному нехорошим намёком, предупреждением, что приезд старшей сестры Марты и письмо в её руках — предвестники нехорошего будущего. Касалось ли это всех, кто замешан в опасной афере Марты или только её саму? Володя ещё раз рассмотрел внимательным взглядом взъерошенную Алёну и сказал:       — Садись, — кажется, получилось слишком грубо, чем Страстный закладывал в это слово интонацию.       — Ты прочитал письмо? Что она пишет? — Алёна прошла по скрипучему паркету и села рядом со Страстным, не обратив внимания на то, что из одежды на нём — только трусы. В обычной жизни девушка не позволяла себе заглядываться на полуголых парней, даже из-за этого на речку ходила рано утром.       — Я только взял его в руки, — ответил Володя с толикой злости. — Дай мне нормально его прочитать.       — Читай, — сказала Алёна и отвела голову в сторону.       Страстный понял, что теперь не сможет насладиться письмом от Марты в полной мере. Алёна, её вид и письмо, которое она держала в руках, посеяли в душе зерно сомнения в благополучное послание от подруги. Володя вновь уставился в знакомые буквы и продолжил чтение. Вопреки ожиданиям, Марта писала о событиях дней, проведённых в США, в спокойной интонации, и ничего не предвещало плохих новостей. Наоборот: хоть Страстный никогда не интересовался политикой, но рассказы об Америке и жителей этой страны заставили его брови взметнуться вверх, а глаза жадно читать и перечитывать строки.       Факт, что в США можно свободно использовать свои магические способности, не был для него новым, но разгорячил сердце и чувство зависти. «Если бы в Советском Союзе так, — думал Страстный. — Жизнь Первородных была бы куда легче, чем сейчас». Между строками у него в голове возникла мысль самому когда-нибудь поднакопить денег и улететь в США, но эта идея рухнула, не успев укрепиться в сознании. Здесь он находился в кругу друзей, которые ему были дороги, деда, пусть тот и не показывал любовь, и многих других людей. Они бы не смогли находиться с ним там, в США. А их близость — то, что не даёт ему сломаться и на сегодняшний день, когда жизнь сильно бьёт по душе.       — Ты из-за Америки так расстроилась? — Володя повернул голову и встретил напряжённый взгляд Алёны. Сама Страстная вдруг напомнила ему ученицу, получающую замечание от учителя.       — Не только это, — холодно сказала Алёна, проглотив комок в горле. — Ты не дочитал письмо? Читай дальше, поймёшь.       Володя нахмурился и вновь погрузился в чтение. Рассказ о США постепенно переходил к теме, которую Страстный никогда бы не поднял даже под пристальным взглядом Георгия Михайловича. Их общий секрет — Единственная Марты. Виктория Джамайка Грант — враг их страны. Он внимательно перечитал эту часть несколько раз и не мог решить: завидует ли подруге или нет. Ведь богатство и власть всегда привлекали человека.       — Она нашла свою Единственную?! — вскричал Володя, вытаращив на письмо глаза, а Алёна в ту же секунду поспешила закрыть ему рот ладонью.       — Что ты кричишь?! — зашипела девушка, как разъярённая кошка. — Представь, что будет, если об этом кто-нибудь узнает!       — Иш…вини, — пробормотал Володя сквозь пальцы, и Алёна перестала зажимать ему рот. — Тебя это так сильно расстроило?       Алёна опустила глаза и развернула своё письмо, которое получила от сестры. Из неё вырвался тяжёлый вздох; светлые пряди упали на лицо и чуть прикрыли глаза с поблёскивающими слезами.       — А если она захочет остаться вместе с ней? Вдруг эта Вика вскружит ей голову своими деньгами и машинами? Мы же не такие, как она. У нас только дом в деревне и всё. А она… она многое может предложить Марте, не то что мы. А, Володь? Думаешь, она останется? — Алёна всхлипнула и провела рукой по глазам.       — Что ты говоришь? — вспыхнул Володя от слов Страстной. — Конечно, она не останется в Америке насовсем! Тем более, Марта сама пишет, что отношения у них плохие. Вика ей не нравится, она так и сказала. Так что… — Володя взял девушку за плечи и приблизился лицом к её лицу, стараясь успокоить.       — Но ведь это же временно! — вскричала Алёна, и новый всхлип сорвался. — Они ведь Единственные! Пройдёт время, и они поладят. Они не смогут друг без друга, понимаешь? — Алёна подняла покрасневшие глаза на Володю, и Страстный содрогнулся, опустил плечи и выпрямился. — Она останется там навсегда, понимаешь?! А я не смогу без неё! Без неё… он… он… он задушит меня! — Ещё один всхлип, и Страстный прижал девушку к себе, заботливо положил её на плечо.       Алёна перестала говорить. Она лишь всхлипывала и тщетно вытирала слёзы.       — Я не смогу! — вырвалось между рыданиями.       Володя вздохнул. Его голова мягко коснулась головы Алёны, которая всё никак не могла успокоиться. Рука начала медленно поглаживать растрёпанные волосы. Однако переживания Алёны прилились незаметным потоком и в душу Володи. А что, если Страстная права? Вдруг у Марты с Викой всё получится, и подруга решит остаться? Ужас застал Страстного врасплох, картинки ужасных сцен завертелись перед глазами, полностью оторвав Володю от реальности. Тело парня задрожало в такт содроганиям Алёны. Сейчас в них вертелась лишь одна мысль. И она причиняла жгучую боль, объединявшую их обоих. «А что, если…»       — Может… — Алёна прервала мысли Володи и шмыгнула носом. — Может быть, мне тоже стоит поехать в Америку?       — Что? — это разом отрезвило Страстного.       Парень вновь примкнул к девушке и заглянул в покрасневшие глаза. Сейчас он понял: их мысли — всего лишь вариант худшего исхода их ситуации. Володя долгое время провёл с Мартой и точно знал: она никогда не бросит их в деревне. Она не бросит их в том месте, где их растерзает коммунистических взглядов её отец, власти и чёрт знает кто ещё. «Нет, она точно вернётся. Что бы ни случилось, вернётся. Обязательно вернётся!» — сказал себе Володя и более уверенно заглянул девушке в глаза.       — Послушай меня, Алёна. Ты не должна никуда ехать, — Володя посмотрел на Страстную сверху вниз, Алёна приоткрыла рот для новых слов, но не успела. — Мы создали лучшие условия, чтобы Марта за столько лет смогла исполнить свою мечту — полететь в Америку. Твои родители и наши в деревне думают, что она с тобой в городе, так пусть так и будет. Мы будем поддерживать эту ложь, и Илья тоже.       Володя замолчал, дав «переварить» Алёне слова, а затем продолжил:       — Если ты сейчас улетишь, наш план рухнет. Ты всех подвергнешь опасности, Алён! Ты понимаешь это?! — Страстный вновь замолк, дождался кивка головы. — Если ты боишься, то так и напиши ей об этом, — голос понизился. — Я тоже напишу. Ты меня сильно напугала, поэтому я тоже напишу ей письмо. Ты же знаешь, как его отправить?       — Д-да, — проговорила Алёна и провела рукой по красным глазам. — Она мне рассказала, там пометку особую надо сделать.       — Хорошо, — снова молчание. — Когда ты уедешь?       — Наверное, послезавтра. Я всем скажу, что Марта осталась в городе.       — Да, — кивнул Володя и сложил пальцы в замок.       В груди Страстного металась буря, но отражалась в глазах печальным блеском. В голове он твердил одну фразу: «Вернётся!» и не позволял себе думать иначе. Одно успокаивало: завтра напишет письмо Марте и расскажет ей обо всём. «Я просто хочу быть уверенным», — говорил Страстный.       — Извини, Володь, — через время заговорила Алёна, немного успокоившись. — Наверное, мне просто непривычно, что она не рядом, да ещё в другой стране. Я напишу письмо, чтобы просто успокоиться.       — Да, — Страстный не посмотрел в сторону девушки, но кивнул.       — Спасибо тебе, — произнесла Страстная и тихо вышла из комнаты, пожелав спокойной ночи.       Володя снова улёгся в постель и удобно устроился на подушке. Сон к нему не сразу пришёл; слишком уж сильно сестра Марты растормошила его мысли и чувства. Но когда он всё-таки явился, дедовской пьяной походкой проникая в сознание, он являл собой беспокойную черноту без последующих ярких красок.        ***       Следующий день начался и продолжился, отдавая шлейфом тягостных мыслей после вчерашнего разговора с Алёной. Володя долго думал о письме Марты утром, когда вставать с кровати совсем не хотелось в единственный выходной день, выводя пальцем по красному ковру узоры. И каждый раз размышляя о Единственной подруге, вспоминая каждый момент из жизни, проведённый рядом с Мартой, он всё больше убеждался в своей правоте: она их не оставит. Подозрения Алёны — это не что иное, как волнение, вызванное рискованным шагом сестры посетить Америку. А ещё беспокойством, что Марта в чужой стране далеко от семьи. Володя твёрдо уверовал в свои убеждения и наконец-то встал с постели.       Как бы то ни было, у Марты — своя жизнь, а у Володи — своя. И на единственный выходной день у него были свои планы, исполнения которых требовала душа. Страстный наскоро заправил постель, оделся, сполоснул лицо и поплёлся на кухню стряпать завтрак. Однако в кухне, как всегда, в раковине лежала гора посуды, которую ни Алексей Михайлович, ни сам Володя не собирались мыть. Глядя на это металлическое, керамическое недоразумение, кричавшее поскорее его отмыть, готовить завтрак как-то сразу расхотелось. Ведь для этого сначала нужно вымыть нужную посуду, потом что-то приготовить, потом опять это мыть… Столько мороки!       — Может ну его, этот завтрак? — Володя почесал затылок и деловито упёр руки в бока.       В итоге он решил просто нарвать яблок во дворе и перекусить ими. Страстный вернулся в свою комнату, взял книгу с закладкой и вышел на улицу. Деревня, полная жизни, уже гудела людскими голосами, звуками лейки, поливающей огороды, цокотом копыт лошади и недовольным бормотанием бабок. Володя полной грудью вдохнул свежий воздух, потянулся и вышел к ближайшей яблоне, чтобы нарвать яблок.       Как раз в этот момент послышались быстрые шаги. Володя обернулся, готовый сорвать сочный плод с дерева, и увидел Серафиму Солнцесветову с корзинкой. Она бежала — вся раскраснелась — а когда увидела обнажённого по пояс Страстного, перешла на шаг и пуще залилась румянцем.       — Володечка! — воскликнула радостно она, сияя глазами, и помахала рукой.       Володя закатил глаза и тяжело вздохнул.       — Зачем ты пришла, Сима?       — Я тебе пирожков принесла! — Серафима широко улыбнулась и открыла калитку. — Твои любимые! С яблоками, Володь!       Она двигалась легко и свободно, а белое платье, в которое девушка была одета, делало её похожей на пушистое облако в жаркий летний день. Внимательно присматриваясь к Серафиме, подметив необычное настроение соседки, Володя нахмурился. Что-то в ней было не так: каштановые волосы, обычно собранные в пучок, свободно шептались с лёгкими порывами ветра, накрашенные зелёные глаза искрили и выглядели по-другому: глубже, загадочнее что ли. На загорелой коже румянец, а губы, всегда бледные, накрашены розовой помадой.       Серафима летящей походкой подлетела к Страстному, хихикнула и поцеловала его в щёку. Володя поморщился, отвёл лицо от губ и настороженно взглянул на Солнцесветову, скривив губы. Та лишь хохотнула, взяла за руку и потащила в дом.       — Ну, пойдём, Володь. Ты, наверное, голодный! Тёть Женя ведь только послезавтра придёт, а у вас как обычно ничего поесть нет!       «А тебе какая разница?» — мрачно подумал Страстный, нехотя следуя за Серафимой.       Под храп Алексея Михайловича они вместе прошли в кухню, и Солнцесветова поставила корзинку на стол, откинув полотенце. Она оценивающим взглядом посмотрела на груду немытой посуды и покачала головой. Выбрав небольшую тарелку, она тут же начисто её вымыла, протёрла и наложила в неё четыре штуки самых крупных пирожков.       — Кушай, Володя, кушай.       Володя с подозрением посмотрел на Серафиму, которая плавно приземлилась на соседний стул и стала с улыбкой смотреть на Страстного. Её ресницы чуть заметно подрагивали, а на устах теплилась улыбка.       — Что ты несёшься надо мной, как курица?       — Ну как же, Володя, мы же с тобой Единственные друг другу и поэтому должны заботиться друг о друге!       — С чего ты взяла? — холодно спросил Страстный. — Если у нас не написаны Истинные, это не значит, что мы друг другу предназначены.       — Володя… — Серафима кокетливо провела кончиками пальцев по обнажённым ключицам, груди, заставив Страстного опустить голову на её движения. — Может быть, судьба нам так и намекает, что мы нужны друг другу. Да и что нам мешает быть вместе? Ведь даже тем людям, которые не нашли своих Истинных, не мешает имя на теле быть с кем-то другим.       Серафима улыбалась, но уже отнюдь не той сияющей улыбкой. Её голос звучал как у злой ведьмы: сладко, обволакивающе, подталкивая свою жертву заключить с ней договор. Но Володя не был жертвой. И он точно знал: Серафима — не его Единственная, если таковая у него всё-таки есть. Солнцесветова с первого дня знакомства вызывала в нём раздражение и отвращение, а когда она начала оказывать ему знаки внимания — невыносимой высокомерной девицей, которой лишь бы взять.       — Тебе лучше уйти, Сима, — Страстный взял девушку за руку и отвёл её от себя. — Тебе давно стоило бы понять, что я не люблю тебя. И не хочу быть с тобой.       — Дурак ты, Володя! — скривилась Серафима и вскочила с места. — Ты ещё пожалеешь об этом! Ты — мой, мой! И тебе никуда от меня не деться! Будешь ещё на коленях у меня прощение просить! — вскричала Солнцесветова на всю комнату так, что наверняка разбудила Алексея Михайловича в другой комнате. И хоть тон её голоса был злым, полным обиды, на глазах у неё засверкали бриллиантами слёзы, которые она сдерживала из последних сил.       Девушка схватила свою корзинку и выбежала из комнаты, напоследок мелькнув белым платьем. Володя проводил её уставшим взглядом и вздохнул, когда послышался звук захлопнувшейся входной двери. За это время, что Серафима к нему клеилась, отчаянно намекала на неподдельную любовь и другие слащавые прелести, какие прилагались к отношениям между Единственными, Володе было жаль свои нервы. Он никогда не любил и точно знал, что не полюбит Солнцесветову, какие бы пирожки она ему не таскала и какие бы слова любви не говорила. Нет, любовь — это точно не про Володю Страстного. У него есть мечта — а это самое главное — и ей он живёт. Пусть девушки остаются где-нибудь в сторонке, пока он читает книги по чёрной магии и проводит эксперименты.       После ухода Серафимы в доме воцарилась тишина, а Страстный сидел за столом и смотрел в одну точку. Книга по чёрной магии лежала рядом на столе, но её он не касался. Нужно было собраться с мыслями, чтобы позже с головой окунуться в чёрную магию. А пока…       Из коридора послышался протяжный скрип входной двери. Володя резко вскинул голову, пробудившись от мыслей, и прислушался.       «Серафима что ли вернулась? — подумал он и вновь напрягся. — Или дед?» — под нос пробурчал Страстный.       — Дед, ты?       Но шаги, доносившиеся из коридора, принадлежали и не Серафиме, и не Алексею Михайловичу. У Солнцесветовой поступь была легкая, почти невесомая, у старика — тяжёлая, шаркающая, почти скрипучая. Как будто медленно открывается дверь. У незнакомца — твёрдые шаги, уверенные, как у здорового мужика.       Володя вышел из-за стола и двинулся по звуку. Он вышел из кухни и сразу встретился с мужчиной лет сорока, подбородок которого обрамляли недлинные волосы. Незнакомец был красивым, статным и до того высоким, что аж Страстному пришлось задрать голову, чтобы повнимательнее его рассмотреть. В приятном лице в первую очередь бросались глаза — голубые, почти небесные. Под строгой линией носа красовались розовая полоска губ, выгнутая вперёд. Волосы у мужчины были не то рыжеватые, не то пшеничные. Сам он был одет в простую клетчатую рубашку, брюки и туфли с круглым носом. В руке он держал небольшую кожаную сумку.       Наружность мужчины ввела Страстного в замешательство: он перестал хмуриться, а вместо этого раскрыл рот от удивления и как-то заробел. Такое с ним редко случалось.       — Вы… — замямлил Володя, позабыв слова.       — Тебя Володя зовут? — спросил дружелюбно мужчина.       — Да, — сказал Страстный.       — Я…       — Что ты здесь делаешь? — в дверях своей комнаты неожиданно вырос дед Страстный. Его голос прозвучал на удивление громко, как раскат грома.       — Алексей Михайлович… — начал мужчина. — Я бы хотел поговорить с вами и с Володей…       — Тебя здесь никто не ждёт. Убирайся отсюда подобру-поздорову! — взревел дед, и Володя испугался, как бы дед не надорвался от резких всполохов эмоций.       — Но Алексей Михайлович… — мужчина выставил руки в примирительном жесте, желая успокоить разбушевавшегося деда, но Алексей Михайлович был подобен разъярённому зверю.       Страстный-старший яростно наступал на незнакомца, гоня его прочь из дома, а тот как будто становился всё меньше и меньше под его напором. Он лепетал какие-то слова — губы бессвязно шевелились, а глаза широко раскрылись. Мужчина делал неловкие движения, продвигаясь к раскрытой входной двери, Алексей Михайлович с живостью, но не в силу своего возраста гнал его дальше. Такой поворот событий, совершенно непредсказуемый, ввёл Володю в ступор. Такого деда он не видел никогда: не на шутку сердитого, со сверкающими глазами, перекошенного в чистом воплощении зла. Соседи рассказывали, что по-настоящему разозлённого Алексея Михайловича они видели в окопах, когда тот стрелял в немцев. В повседневной деревенской жизни он только хмур и груб, но никак не зол, а тут…       Володя бросился оттаскивать деда от незнакомца, но Алексей Михайлович швырнул внука в сторону, и тот приложился носом об гвоздь. Ржавый металл царапнул крылышко носа, и Страстный скривился, поморщился, осторожно приложив палец к царапине. Этих секунд было достаточно, чтобы мужчина в конечном итоге упал неподалёку от куста с малиной во дворе, дед выкрикнул последнюю фразу и с силой захлопнул дверь. Сколько в этом человеке силы? Если бы Алексей Михайлович не пил целыми днями и не валялся на полу с бутылкой в руке, какие бы дела он совершил?       Володя ошарашено посмотрел в спину Алексею Михайловичу и произнёс:       — Дед, ты совсем ополоумел? Чё ты его выгнал? — Страстный перестал прикрывать нос и теперь растерянно смотрел на седые волосы Алексея Михайловича.       Дед отдышался и после продолжил:       — Малолетний идиот. Ты, видимо, тоже на его внешность повёлся? Он дьявол воплоти, ты-то должен знать из своих идиотских книг! Мамаша твоя на его личико засмотрелась, а когда родила, он её бросил.       — Что ты несёшь, старый сыч? — не веря в свою догадку, спросил Володя.       — Этот мужик — твой отец. Знаешь, зачем он сюда пришёл? За твоим наследством! Тебе же от матери и этот дом, и квартира в Украине достались, ты можешь распоряжаться ими как захочешь. Вот он и пришёл, чтобы на жалость тебе давить, малолетний придурок! У него же ничего нет!       — Этого… не может быть, — тихо ответил Володя. На глазах Страстного засверкали слёзы совсем как у Серафимы время назад. Теперь он стоял рядом с Алексеем Михайловичем, пока тот хмуро смотрел в закрытую дверь, и глотал слёзы.       Вот кто он такой. И вот что ему нужно. Не сын, не любовь, не остатки семьи. Не так в детстве Володя представлял собой встречу с отцом. Значит, и матери Володи ему было совсем не жалко?       Володя рванул с места и бегом направился к себе комнату. Хлопнув дверью, он шмыгнул носом и рукой стёр с глаз слёзы, нашёл на столе чистый лист. Откопав ручку, которая только у него имелась, он сел писать Марте письмо.