All I Want For Christmas Is You

      — Напомни, пожалуйста, зачем я это делаю? — спрашивает Эрик и растягивает губы в самой широкой и дружелюбной улыбке из своего арсенала вечно хмурого Лидера, когда яркая вспышка фотоаппарата на мгновение ослепляет его.       — Потому что ты о-о-очень заботливый муж и приемный отец, — отвечает Эйла с ухмылкой, нежно поддразнивая его в своей привычной манере. Кладет голову ему на плечо, глядя в камеру, и её длинные волосы цвета меди, завитые специально для съёмки, свободно скользят по обнаженных бицепсах, приятно щекоча. — А ещё потому, что ты проспорил, Эрик. Сам говорил, что проигравший должен выполнить любое желание победителя, тебя никто за язык не тянул.       Эрик с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза, единственное, что его останавливает — тот факт, что Эйла с почти стопроцентной вероятностью по достоинству оценит такой кадр, распечатает фото и повесит его в большую рамку, «украсив» стену их заставленной цветочными горшками спальни. Или того хуже, развесит эти фото по всей Яме, чтобы члены фракции могли полюбоваться Лидером, на лице которого отражается его перманентное состояние души.       Черт его дернул спорить на желание с этой чокнутой, знал же, что ничем хорошим это не закончится. Все-таки не первый день женат.       Но Эрик был так уверен в своей победе, ему казалось, что Макс никогда в жизни не поддержит проект, предложенный Джоанной Рейес, слишком уж разными были их принципы и подходы к работе. Но, похоже, сотрудничество Бесстрашия и Дружелюбия, вопреки всем идейным разногласиям — уже дело решенное, и он, Эрик, гроза неофитов, один из самых молодых Лидеров в истории фракции, известный взрывным характером, острым языком и вечно недовольным лицом, по прихоти жены стал его воплощением.       Он стоит в фотозоне, изображающей уютную гостиную, украшенную маленькими звездочками, мишурой и бутафорскими подарками, расплывшись в глупой улыбке. Одной рукой обнимает наряженную в черное вечернее платье Эйлу, а другой — празднично задекорированного мерцающей гирляндой Джорджа — самую хилую гортензию из их квартиры–оранжереи.       — Я выгляжу, как клоун, — шипит он сквозь зубы, продолжая изображать сказочную семейную идиллию, и притягивает Эйлу ближе, чтобы крепче сжать её тонкую талию. Злиться. На себя, на неё, но не позволяет камере уловить это напряжение, прячет его в маленьких жестах.       — Ты выглядишь, как счастливым, окруженный самыми близкими и любимыми Лидер фракции, — легко парирует девушка.       Она дарит камере ещё одну счастливую, мечтательную улыбку и меняет позу, поднимая голову и поворачиваясь всем телом к Эрику, чтобы быть с ним лицом к лицу. Её теплая, нежная ладонь ложится на слегка щетинистую щеку, гладя ласково, успокаивающе, убаюкивая кипящий в нем гнев. Её глаза, зеленые, как свежая весення трава, ловят его в ловушку: Эйла смотрит так открыто, так искренне, так любяще, что Эрик, будто завороженный, не может прервать зрительный контакт.       Щелчки фотоаппарата, яркие вспышки, короткие команды от фотографа — все это отходит на второй план, словно во всем мире остаются только они одни. И гортензии, тонкий, едва уловимый сладковатый запах их цветов.       — Эрик, не подумай, что я этого не ценю, — шепчет Эйла, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент их близости. Она наклоняется чуть ближе, согревая теплым, мятным дыханием его щеку. — Я… Я могу представить, чего тебе это стоит, и мне действительно очень–очень приятно, что ты поддерживаешься мои авантюры не смотря… На свое суровое амплуа.       Она хочет сказать что-то ещё, но, когда дело касается любви, Эрик и терпение — противоположности по своей сути. Он накрывает её губы жгучим, крепким, как виски, поцелуем, мгновенно обезоруживая, подавляя любое сопротивление. Эйла поддается, — это один из немногих аспектов их семейной жизни, когда она согласна уступить без боя, — отвечает, позволяя Эрику прижать её ещё ближе, обнять ещё крепче. Искра горит ярко, разгоняя горячую кровь по их венам, заставляя хотеть, требовать, брать, отдавать — все без остатка, все что есть друг для друга.       Эрик неохотно отстраняется, все ещё сжимая её в объятьях, только когда слышится громкий крик фотографа:       — Снято! Это будет бомба!       Он бросает вопросительный взгляд на жену, но Эйла только загадочно улыбается, а затем коварно втягивает его в ещё один поцелуй, чтобы спутать мысли и заставить забыть о всех вопросах.       Долго ждать, когда интрига раскроется, не приходится. Уже через неделю по всей фракции висят поздравительные открытки, посвященные зимним праздникам, с тем самым фото — он, она, страстный поцелуй и украшенная гирляндами гортензия Джордж.       Эрик смотрит на это безобразие с улыбкой, — уже искренней, совсем не такой, как на тех первых, семейно–идилличных кадрах, и думает о том, что, возможно, все же стоило сделать хотя бы одно фото, на котором он все-таки закатил глаза. Врет себе, конечно. Эта фотография, такая зимне–теплая, поймавшая момент их чистого, незамутненного счастья ему искренне нравиться больше любых других.