Глава 15. Настоящее лицо Тома Реддла

      Тонкие пальцы с маниакальным упорством теребили тяжелый перстень с гербом рода Малфоев. Ледяной холод металла казался единственным якорем, способным хоть немного отвлечь от удушающего свинцового предчувствия надвигающейся катастрофы. Изящные линии геральдических змей на мгновение завораживали взгляд, но ровно до тех пор, пока очередной резкий звук шагов по паркету не разбивал концентрацию вдребезги. Закинутая нога Абраксаса нервно отбивала по нижней панели письменного стола из черного дерева рваный загнанный ритм — престиссимо, в такт колотящимся сердцам обоих мужчин в комнате.       Лорд Волдеморт — Том, как Малфой всё ещё упрямо называл его в мыслях и в минуты абсолютной самоубийственной приватности вслух — мерил шагами пространство кабинета. Его движения были широкими и дёргаными, а чёрная мантия взмывала за его спиной при каждом резком развороте, словно крылья гигантского стервятника, после тяжело обрушиваясь вниз как бич, секущий невидимого врага.       Абраксас с затаённой тревогой наблюдал за бывшим однокурсником. Некогда безупречная, дьявольски притягательная внешность Тома Реддла, обрамленная аурой мягкой аристократической холодности, теперь медленно, но верно мутировала в зловещую карикатуру на саму себя.       Его лицо, раньше казавшееся высеченным из идеального мрамора, сейчас напоминало плавящийся воск, деформирующийся под нестерпимым жаром внутреннего радиоактивного гнева. Глаза — уже не просто радужки, но и белки — налились жутким воспалённым багрянцем, словно в глазницах тлели угли незатухающего Адского пламени. Острые скулы теперь выступали как лезвия кинжалов, готовые прорвать тонкую полупрозрачную кожу, натянутую на кости как пергамент. Сквозь эту жуткую белизну пульсировала сетка темных вен. Волдеморт то сжимал, то разжимал кулаки, судорожно пытаясь нащупать контроль, который с каждым днём ускользал всё легче.       — Этот законопроект, — прошипел он, резко остановившись и вперив в Абраксаса такой взгляд, будто Малфой лично сочинил этот документ. — Это… плевок в лицо всему, над чем мы работали. Каждая наша схема, каждый с трудом выстроенный рычаг влияния теперь под угрозой. Ты осознаешь масштабы, Абраксас?       Малфой ответил медленным, едва заметным кивком, не меняя расслабленной позы. Носок его туфли продолжал выстукивать нервную дробь, хотя лицо оставалось маской вежливой отстранённости. Этот виртуозный контраст между внешним хладнокровием и внутренним пожаром был одной из главных причин, почему старый «друг» всё ещё терпел его присутствие в ближнем круге.       — Я осознаю, Том, — произнёс Абраксас ровным, почти ленивым тоном, который, как он знал, действовал на Реддла как красная тряпка. — Но давай смотреть на вещи трезво. Мы прекрасно понимали, что Министерство рано или поздно зашевелится после смерти Поттера. Хотя, должен признаться, я искренне удивлён, что кто-то вообще взял на себя труд отомстить этому выжившему из ума старику спустя почти полвека за его политические выходки.       Блондин позволил себе короткую нервную усмешку и перевёл взгляд на выпуск «Ежедневного пророка» трехдневной давности, лежащий поверх бумаг.              «Мёртвое тело бывшего члена коллегии Визенгамота Генри Поттера найдено у него дома в Годриковой Впадине — несчастный случай или убийство с политическими мотивами?              Вчера в своём доме в Годриковой Впадине было найдено мёртвое тело Генри Поттера, бывшего члена коллегии Визенгамота, известного своими скандальными взглядами и политической активностью. Причина его смерти официально не разглашается, но наши источники внутри Министерства указывают на страшное открытие: рядом с телом политического активиста был обнаружен тёмный магический артефакт — некое ожерелье, которое, по словам нашего источника, могло стать причиной его гибели.              Генри Поттер — член коллегии Визенгамота с 1913 по 1921 год — оставил заметный след в истории магического сообщества благодаря своим резким высказываниям против бывшего министра магии Арчера Эвермонда, который запретил магическому сообществу вмешиваться в ход магловской Первой Мировой Войны. Напомним, что Поттер открыто осуждал политику министра, что вызвало немалый резонанс среди остальных членов верховного суда магов Великобритании, а его откровенные заявления в поддержку маглов могли стать причиной того, что семья Поттеров не была включена в список «Священных двадцати восьми».       Однако вчерашняя смерть Поттера стала шокирующим развитием событий, которые общественность связывает с его прошлым. Неясно, пал ли Поттер жертвой неосторожного обращения со своим же артефактом или за этим стоит кто-то иной, когда-то находившийся по другую сторону баррикад…»              — Трезво? — Волдеморт практически выплюнул это слово, словно оно было пропитано ядом. В его глазах полыхнуло так, что даже Абраксас, привыкший к этим вспышкам, почувствовал, как по позвоночнику скользнул ледяной палец страха. — Тебе не кажется, мой дорогой друг, что мы потеряли слишком много времени, подыгрывая им? «Трезво»! Пока мы тут «трезво» оценивали риски, эти предатели крови с подачи выжившего из ума Дамблдора за три жалких дня состряпали законопроект, который отправит половину наших людей прямо в объятия дементоров!       Реддл тяжело, со свистом втянул воздух и возобновил свои хищные круги по кабинету:       — И самое поразительное: эти идиоты из Визенгамота поверили Дамблдору! Объясни мне, Абраксас, кому из наших вообще сдалось убивать какого-то древнего Поттера за грехи пятидесятилетней давности?! Он уже сто лет как не состоит в Визенгамоте! Что за параноидальный бред несёт этот старик про политические мотивы?!       Взгляд Малфоя вновь скользнул по пергаменту с копией законопроекта. Документ, уже выставленный на экстренное голосование, предусматривал драконовские меры контроля за регистрацией и хранением тёмномагических артефактов. Под благовидным предлогом борьбы с «незаконным оборотом» под удар инквизиции Министерства попадали абсолютно все влиятельные чистокровные семьи. Малфои, Лестрейнджи, Блэки, Розье — любой из «Священных двадцати восьми» мог в одночасье сменить шелковые мантии на робу Азкабана за какой-нибудь пыльный семейный сувенир.       А монолог Волдеморта тем временем набирал обороты, сворачивая в неожиданное русло:       — И какой поразительный тайминг! Как раз в тот момент, когда в наши ряды влилась наша дорогая мадемуазель Делаж. Вот так совпадение, не правда ли? — Он с силой ударил ладонью по столу и прошипел, обращаясь скорее к самому себе: — Что ж, если закон примут, её таланты в работе с артефактами обесценятся. Придётся ей ограничиться ритуалами на полу и… швырянием золотых фигурок во врагов! В лучших, мать их, традициях магловских кабацких драк.       Абраксас опешил. Он нахмурился, моргнул и уставился на Реддла с откровенным недоумением.       Какое ещё швыряние фигурок? Какие кабацкие драки? Неужели погружение в Тёмные Искусства начало разъедать рассудок Тома до такой степени, что у него начались галлюцинации и паранойя?       Но не успел Малфой облечь эти вопросы в слова, как кончик тисовой палочки оказался в дюйме от его переносицы.       Волдеморт бесцеремонно, с грацией таранного орудия ворвался в его разум, сметая искусно выстроенные ментальные барьеры как карточный домик. Он метался по воспоминаниям Абраксаса, словно ища всё и ничего одновременно.       Мелькали картинки: вот Анкея появляется в холле. Вот они разговаривают за завтраком. Вот она, смущённо отводя взгляд, краснеет от его двусмысленной шутки про мантию Долохова… А вот Абраксас чувствует, как на этот её жест его собственное сердце предательски ускоряет ритм.       — Какой же ты идиот, — чужой шипящий голос прозвучал прямо в мозгу Малфоя, хотя на губах Волдеморта в реальном мире дрогнуло некое подобие кривой ухмылки.       Лорд продолжил безжалостно потрошить его память, пока внезапно не замер, зацепившись за самое первое, самое свежее воспоминание о француженке.       Холодный холл. Анкея, промокшая до нитки, измазанная в грязи. Абраксас рассыпается в извинениях. А его взгляд, вопреки хваленому аристократическому воспитанию, совершает предательский маршрут: от её спутанных влажных волос — к бледному лицу, затем ниже, к изящным ключицам, где покоится тяжелый медальон с фениксом… и ещё ниже, к отчетливым очертаниям груди, проступающим через насквозь промокшую тонкую ткань рубашки.       И лишь затем Абраксас с усилием воли заставляет себя отвести глаза.       Волдеморт разорвал ментальный контакт так же резко, как и установил.       Он отшатнулся от Малфоя брезгливо и грациозно, словно отбросив испачканную вещь, и направился к тяжёлому кожаному креслу в углу кабинета. Его бледные пальцы с яростью впились в подлокотники, оставляя на дорогой коже глубокие царапины. Лорд застыл. Его взгляд был устремлён в пустоту, но лицо неуловимо изменилось. Идеально выверенная жесткая линия губ слегка дрогнула, а в кроваво-красных глазах промелькнуло нечто такое, чему Абраксас при всём своём богатом жизненном опыте не смог подобрать названия.       Малфой медленно, стараясь не делать резких движений, опустил голову. Платиновые волосы тускло блеснули в полумраке кабинета, когда он достал из внутреннего кармана мантии белоснежный батистовый платок с вышитым гербом.       Он молча прижал ткань к лицу, стирая кровь, хлынувшую из носа после грубого ментального взлома. Алые капли, словно дурное предзнаменование, быстро пропитывали батист, расплываясь по серебряным нитям герба Малфоев и превращая символ древнего рода в грязное тревожное пятно.       Молчание затянулось на пару минут. Он прочистил горло, и этот звук, словно глубокий вздох, казался ритмом, после которого он заговорил, как будто из огненной пропасти, в которой его разум ещё боролся с недавним вторжением. Игнорируя пульсирующую боль в голове, он произнёс сдержанно, но твёрдо:       — Если бы я только знал, что происходит. Никогда бы не подумал, что скажу это, но должен признать — Дамблдор хорош, подсуетился. Смерть старика действительно можно притянуть за уши и свалить на чистокровную оппозицию, чтобы пропихнуть свои законы «за всё хорошее против всего плохого». В этом есть смысл. Ты же знаешь, Дамблдор всегда копал под нас. Он спит и видит, как мы гниём в клетке, и вот появилась идеальная возможность обрубить нам крылья, когда остальные предатели крови в Визенгамоте напуганы удачным покушением. Маглолюбцы настолько трясутся за свои шкуры, что, в страхе повторить участь Поттера, моментально поддержали теорию заговора Альбуса и быстренько организовались с этим законом. Посмешище.              Том отвлёкся от обдумывания чего-то и обернулся. Его пальцы, побелевшие от ярости, ещё сильнее вцепились в спинку кресла.              — Чтобы я от тебя больше не слышал похвалы в сторону Дамблдора! — прошипел тот.              Он не отрывал взгляда от Абраксаса, но потом, отвернувшись и встретившись взглядом с собственным отражением в стеклянной двери настенного кабинета, на мгновение замер. Лицо его на секунду исказилось, как будто что-то в нём, что он никогда не замечал раньше, вдруг стало ему чуждым и отвратительным. Реддл провёл рукой по волосам и, увидев, что на ладони остался клочок шёлковых волос, с глухим рыком, словно пытаясь избавиться от какого-то нечистого видения, опрокинул кресло на пол.       Том сделал глубокий вдох, отлевитировал кресло в его исходное положение и сел на него, потирая переносицу.              — Мальсибер доложил, что никаких подозрительных следов трансгрессии в Годриковой Впадине не обнаружено, — заговорил он неестественно тихим спокойным голосом, резко контрастирующим с недавней вспышкой ярости. — Но я отказываюсь верить, что бывший член Визенгамота на старости лет впал в маразм, забыл технику безопасности и случайно удавился проклятым ожерельем из собственной коллекции. Это абсурд для малолетних идиотов.       Кроваво-красные глаза впились в блондина. Абраксас, промокая нос окровавленным платком, вопросительно изогнул бровь:       — К чему ты клонишь?       Волдеморт позволил себе театральную паузу, мерно покачивая носком туфли.       — Эдвану удалось перекинуться парой слов с аврорами из следственной группы. Они не полные кретины и сами понимают, что несчастным случаем там и не пахнет. Значит, убийство. Золото, артефакты и прочее барахло в доме Поттера осталось нетронутым, так что мотив ограбления отпадает. Аврорат уверен в политических мотивах.       Внезапно на истончившемся восковом лице тёмного мага расцвел пугающий самодовольный оскал.       — И вот в чём главная интрига, мой дорогой Абраксас… — его голос стал обволакивающим, мягким, пропитанным сладким предвкушением игрока, нащупавшего в рукаве козырного туза. Он подался вперёд. — Все наши с тобой… друзья потрясены этим инцидентом ничуть не меньше. Признаюсь, поначалу я и сам грешным делом подумал: а не решил ли кто-то из излишне ретивых предков моих последователей поквитаться с древним врагом семьи? Жестоко, со вкусом… и так театрально — проклятое ожерелье. Классика жанра. Я почти поверил в эту самодеятельность. Но потом логика взяла верх.       Он замолчал, наслаждаясь напряжением, повисшим в воздухе. Абраксас задумчиво кивнул, не сводя взгляда с собеседника.       — Настоящая аристократия, — продолжил Волдеморт, и в его глазах вспыхнул азартный багровый огонь, — избавляется от врагов куда изящнее. И уж точно вы не стали бы стрелять себе в ногу, подставляя всю фракцию под удар Министерства из-за мести столетнему старику. Для таких, как вы, цель всегда должна оправдывать риски. А здесь риски колоссальны, а выхлоп — нулевой.       — И каков вердикт? — тихо спросил Малфой.       — Вердикт таков, что всё гораздо интереснее, чем кажется на первый взгляд… — Тёмный Лорд откинулся на спинку кресла, и его лицо наполовину скрылось в тени. — Либо кто-то из наших осмелился вести свою игру и саботировать мои планы… Либо на доске появились третьи лица. Неизвестные игроки с неизвестными мотивами. И, честно говоря, я даже не знаю, какой из вариантов мне нравится больше.       — Третьи лица… Занимательно, — пробормотал Абраксас, комкая в руке испачканный платок.       Его мозг лихорадочно пытался переварить информацию. Что хуже: перспектива иметь в рядах Пожирателей неконтролируемого радикала-идиота или осознание того, что по Британии бродит кто-то, способный незаметно проникнуть в дом защищённого мага, убить его проклятым артефактом и подставить под удар всю политическую элиту страны?       Волдеморт плавно поднялся с кресла. Мрак за окном, казалось, тянулся к его чёрной мантии, сливаясь с ней, делая фигуру Лорда неестественно огромной и текучей. Он подошёл к стеклу и положил ладонь на раму.       Тишина в кабинете стала невыносимой, прежде чем его голос разорвал её подобно раскату грома:       — Но знаешь, что меня по-настоящему настораживает? — начал он, не оборачиваясь. Это пугающее спокойствие звучало хуже любого крика. — То, как вы со всей вашей хваленой политической машиной, деньгами и купленным большинством в Визенгамоте умудряетесь так позорно, так жалко сдавать позиции. Как же так вышло, Абраксас-с-с?       Малфой судорожно сглотнул. Сердце предательски ухнуло куда-то в район желудка. Когда в речи Тома начинали проскальзывать эти змеиные шипящие сибилянты парселтанга, это означало лишь одно: точка невозврата пройдена.       — Дамблдора поддерживает жалкое меньш-ш-шинство, — продолжал шипеть Волдеморт, и его отражение в тёмном стекле исказилось, превратившись в монструозную маску. — И тем не менее он добивается большего за три дня, чем вы за три года. И всё это — лишь благодаря одному вовремя остывшему трупу.       Лорд медленно обернулся. Его взгляд, острый и безжалостный, пригвоздил Абраксаса к креслу.       — Я слушал тебя достаточно долго, мой друг. Я честно пытался играть в вашу скучную игру под названием «мирная политика», — губы Волдеморта искривились в леденящей хищной улыбке. — Я был бесконечно терпелив. Я позволил вам плести интриги в Министерстве, воображая себя акромантулами в центре паутины. Но практика показала: политическая повестка движется куда быс-с-стрее, когда с-с-случаются с-с-смерти.       Абраксас открыл было рот, пытаясь привести рациональные аргументы, но слова замерзли на языке под тяжестью этого алого взгляда. Волдеморт сделал несколько бесшумных шагов к столу.       — Что ж, — произнёс он уже нормальным, почти светским тоном, от которого, впрочем, веяло могильным холодом, — мы переймём стратегию нашего многоуважаемого Альбуса. Если именно смерть помогает сдвинуть эти заплесневелые министерские камни… тогда пусть они катятся в пропасть.              — Том, я… — Абраксас попытался заговорить, но его голос был слабым, почти шёпотом.              Том не ответил, его внимание оставалось прикованным к ночному пейзажу за окном. Казалось, он не слышал, но Малфой знал, что это молчание было намеренным.              И вдруг звук — лёгкий скрип — прорезал воздух, заставляя обоих обратить внимание на дверь. Она медленно приоткрылась, словно кто-то долго колебался, прежде чем решиться войти. В проёме показалась светловолосая макушка.              — Пап? — едва слышно спросил детский голос, в котором смешались робость и любопытство.              Абраксас мгновенно обернулся, его лицо побледнело ещё сильнее, чем раньше. На пороге стоял Люциус в своей ночной сорочке. Его большие серые глаза, унаследованные от отца, смотрели на обоих мужчин с невинным удивлением.              — Извини, Том. Я на секунду, — Абраксас поспешно встал, голос звучал натянуто. — Люциус! Почему ты не спишь?              Ребёнок замер, его взгляд скользнул с отца на гостя, который повернулся к двери с выражением, которое Абраксас в очередной раз не мог разгадать. Налитые кровью глаза бывшего однокурсника, казалось, на мгновение утратили свою жёсткость, становясь почти застывшими как у статуи.              — Ты… не пришёл, как обычно приходишь, и я потерял тебя, — пробубнил ребёнок, всё ещё таращась на гостя, пристально изучая его с ног до головы.              Том чуть склонил голову, словно принимая вызов этого детского взгляда, и его глаза блеснули странным светом. Он казался одновременно заинтригованным и чем-то раздражённым.              — Здравствуйте, — наконец произнёс Люциус, слегка кивнув, как учили его вежливости.              — Здравствуй, Люциус, — спокойно отозвался Том, делая шаг из тени. Его чёрная бровь изумлённо взлетела вверх.       И тут произошло самое жуткое: на его лице расцвела улыбка. Та самая безупречная улыбка старосты Слизерина, которой он когда-то очаровывал и студентов, и профессоров. Но на этой восковой, искаженной тёмной магией коже она смотрелась как маска, натянутая на череп. Грациозная и пугающая, она казалась одолженной у самой смерти ради минутного спектакля.       Но, к изумлению Абраксаса, Люциус не отшатнулся. Мальчик лишь серьёзнее нахмурился, словно пытаясь разгадать загадку этого странного человека.       — Люциус, в комнату! — Абраксас буквально заслонил сына собой, его голос сорвался на резкий приказ: — Я буду через минуту. Марш!       Мальчик перевёл взгляд на отца, затем ещё раз — долгий и пристальный — на Тома, словно запоминая каждую деталь, и, послушно кивнув, исчез в темноте коридора.       Когда за ним закрылась дверь, Том продолжал смотреть на пустое место, где только что стоял наследник рода Малфоев.       — Очаровательный ребенок, — наконец произнёс Реддл. В его баритоне прорезалась ехидная нотка. — Вылитая твоя копия, Абраксас. Будем надеяться, он унаследует твою преданность. Хотя что он уже точно перенял, так это твой… специфический вкус на женщин.       Абраксас вопросительно вскинул брови, на мгновение потеряв нить разговора. Причём здесь его покойная супруга?       Уголки губ Тома чуть дёрнулись. Не удостоив друга объяснением, он извлёк из складок мантии небольшой пузырек с густой иссиня-черной жидкостью. Одним глотком он осушил его, не поморщившись, и небрежным жестом стёр последнюю каплю с губ.       Блондин завороженно наблюдал за пугающей метаморфозой. На его глазах белки глаз Тома возвращали себе естественную белизну, багровое пламя уходило вглубь зрачков, а тёмная сетка сосудов растворялась, затягиваясь новой гладкой кожей. Красивое аристократичное лицо Реддла, которое Абраксас помнил ещё по Хогвартсу, проступало сквозь уродливую маску, словно проявляясь на испорченном холсте.       Том шумно выдохнул через нос, его челюсти плотно сжались. Взгляд, всё ещё горящий затаённым багрецом, был направлен мимо Абраксаса — туда, где за оконным стеклом властвовала ночь.       Малфой обернулся, пытаясь понять, что вызвало этот новый приступ ярости.       Том Реддл смотрел на своё отражение.