Глава 17. Пять чувств Тома Реддла

Call me when they bury bodies underwater It's blue light over murder for me Crumble like a temple built from future daughters To wasteland when the oceans recede Merry in the morning, earn your bitter fodder It's easier to try not to eat So flood me like Atlantic, bandage up the trenches Anything to get me to sleep

«Atlantic», Sleep Token

      Том мог поклясться, что леденящий ветер Джуры сегодня особенно сильно обволакивал тонкую кожу лица, словно пытаясь нежно, филигранно, но очень настойчиво снять её с костей его черепа. Этот вечный, завывающий спутник первозданной пустоты, казалось, наслаждался своей дьявольской работой, шепча в уши бессвязные угрозы на мёртвом языке природы — языке, понятном лишь бездонному океану и безжизненным скалам.              Берег острова был похож на длинную рану, разорвавшуюся в теле Атлантики. Острые камни, чередующиеся с узкими полосками гальки, напоминали осколки древнего зеркала, в котором когда-то отражались небо и звёзды, но которое разбилось под тяжестью времени. Бесконечный бой волн о скалы создавал звуковую симфонию хаоса, где каждая нота разрывала тишину и наполняла воздух зловещим присутствием чего-то неизбежного.              Тёмный маг шагал по мраморному полу своего особняка, расположенного у самой кромки моря. Стены из чёрного базальта, холодные, как сама Смерть, отражали свет факелов, заставляя тени извиваться, словно змей. Воздух внутри дома был плотным, насыщенным ароматом воска, влажной древесины и древности.              С этого укромного убежища на острове Джура, скрытого чарами, Том мог наблюдать за миром, оставаясь вне его досягаемости. Отсюда он выстраивал свои планы, чётко видя каждую деталь, каждый шаг, который вёл его к цели. Но сегодня в его разуме царил не столько порядок, сколько тревожная дисгармония. Он ненавидел это чувство. Оно было чуждым, слабым, несвойственным ему.              Том замер у высокого окна. Свинцовые облака, ползущие по горизонту, напоминали испорченный пергамент, на котором безумный демиург пытался записать нечто важное, но слова расплывались, превращаясь в бессмысленную хмарь. Внизу волна с грохотом разбилась о рифы, на миг оставив после себя яростный всплеск белой пены. Том смотрел на эту пену, как на измотанного врага, упавшего к его ногам.       Она возникла в его сознании внезапно, словно раскат грома в ясную ночь. Этот образ, пронизанный нелепым теплом и хаотичной жизнью, был инородным телом в его стерильном мире. Лицо Анкеи Делаж — с её янтарно-зелёными глазами, источавшими невыносимое, детское раздражение — врезалось в его мысли, как зазубренный осколок стекла в живую плоть.       Эта женщина... Глупая, дерзкая девчонка, посмевшая ворваться в его жизнь со своей эмоциональной бурей, со своими хаотичными метаниями и почти вульгарной жаждой ответов. Она была вызовом его логике. Подобно волнам Джуры, она неумолимо билась о его ментальные бастионы. Она не могла их пробить, о нет, это было невозможно, — но она оставляла следы. Едва заметные капли влаги на граните, которые, тем не менее, заставляли его чувствовать. Чувствовать всеми пятью чувствами, которые он так долго и успешно пытался подчинить своей воле.       Зрением.              Воспоминание о первой встрече всплывало в его сознании ядовитой змейкой, шипящей в самых тёмных уголках его разума, откуда он тщетно пытался её прогнать. Эти глаза… Нет, не глаза, а два бездонных омутa, перемешанных с зелёной отравой и золотой ложью. Они пронизывали, словно раскалённые иглы, настойчиво проверяя границы его терпения. Как ей удавалось? Как она смела? Её взгляд был вызывающим, в нем сквозила отчаянная храбрость, которую он находил бесконечно примитивной. Она стояла на самом краю пропасти и даже не осознавала, что одно его движение бровей превратит её в пыль.       Том ловил себя на постыдном: он не мог отвести глаз. Он задерживал взор на её лице на доли секунды дольше, чем того требовала необходимость, и с ледяным любопытством энтомолога наблюдал, как губы кривятся в гримасе гнева, как лихорадочный румянец затапливает скулы, как тонкие пальцы сжимаются, готовые нанести удар по пустоте. Её ярость была осязаема, она не думая брызгала ядом в ответ, и он смаковал каждый миг этой агонии, зная: её эмоции — это его территория. Его триумф.              Он с извращённым наслаждением наблюдал за её вспышками гнева, за тем, как её гордость вставала на дыбы при каждом его язвительном слове. Её неосторожная смелость была сродни мотыльку, летящего прямо в пламя — настолько завораживающе глупой, что он позволил себе удерживать момент дольше, чем следовало, оттягивая кульминацию в виде раскрытия своей личности.              И это того стоило. В момент, когда она осознала, кем являлся тот человек, в сторону которого она с непозволительной частотой отпускала свои колкости, у него по телу прошла волна удовольствия, тёмного и липкого, как смола, неспешно растекающаяся по его сознанию. Это было мгновение абсолютного триумфа, почти сладострастного в своей сути. Её лицо — замершее, напряжённое, с вытянувшимися чертами, словно маска, на которой отразился весь спектр эмоций: от шока до болезненного осознания. Она едва заметно сглотнула, её глаза, ещё недавно сверкавшие дерзостью, затопила волна растерянности.              И он наслаждался. Каждая её попытка собраться, каждый миг, в который она старалась вернуть себе самообладание, были для него как драгоценные камни, которые он методично коллекционировал. Он с удовольствием следил за тем, как её гордость, это неукротимое пламя, превращается в тлеющий уголёк под тяжестью осознания. Она не сдавалась полностью, и это только разжигало его интерес.              Анкея напоминала ему запертую птицу, отчаянно бьющуюся о стальные прутья клетки. Каждое её слово, каждый жест были как удары крыльев — слабые, хаотичные, но такие отчаянные, что в них ощущалась странная, болезненная красота. Её злость стала для него зеркалом. Отвратительным зеркалом, которое напоминало Тому о том, что внутри него самого ещё копошится нечто человеческое, способное реагировать на чужую жизнь. Он ненавидел этот отблеск, но смотрел в него снова и снова, упиваясь тем, как её личность распадается на осколки под его взором.              Слухом.              Её голос. Он не мог не замечать, как часто он контрастировал с её внешностью — красивый, почти мелодичный, но наполненный словами, которые, казалось, рождались не в приличном обществе, а на грязных задворках волшебного мира. Её склонность прибегать к нецензурным выражениям на французском, особенно в те моменты, когда её захлёстывали эмоции, вызывала у него одновременно раздражение и странную, грешную интригу. Это было непозволительно для чистокровной волшебницы её уровня, почти кощунственно. И всё же, в этом было что-то почти очаровательное, как если бы статуя античной богини вдруг ожила и начала ругаться, сбрасывая с себя налёт идеала.              Она владела словами, как оружием, разящим наповал. Они летели в него острыми осколками, перемежаясь язвительными замечаниями и язвами её ума, то на английском, то на французском. Она словно пыталась найти ту уязвимую точку, которая могла бы заставить его пошатнуться, хотя бы на мгновение. Её гневные фразы были для него пустыми ударами, разбивающимися о непробиваемую броню, но их звуки — эти порывистые, яростные нападки — будили в нём желание сказать что-то ещё в ответ, в очередной раз будто вновь покрывая её карты своим козырем.              Он слушал её, не перебивая, давая ей возможность завести себя всё дальше, чтобы потом одним единственным словом сокрушить её напускное превосходство и выбить почву из-под ног так резко, что она едва успевала удержаться.              Но Том слышал не только её слова. Он слышал за ними трещины, скрытые за маской сарказма. Уязвимость, тихую и болезненную, слишком заметную для того, кто привык видеть людей насквозь. Эта уязвимость вызывала у него презрение, но и странный, мучительный интерес.              И всё же, её первое «мой Лорд» стало для него самой сладкой из всех мелодий. Этот звук, дрожащий, будто натянутая струна, пронзил его до самой сути, оставив пульсирующее эхо в его сознании. Она произнесла это с ненавистью, сквозь стиснутые зубы, но всё равно произнесла. Её голос, обычно такой острый, стал почти хриплым, разбитым.              Но она подчинилась. С отчаянным сопротивлением, с ненавистью к себе, но подчинилась. И это было его триумфом. Музыкой, которую он хотел слушать снова и снова, каждым мгновением наслаждаясь тем, как её гордость ломалась под его взглядом, но не исчезала. Её борьба делала это поражение ещё более совершенным.              Обонянием.              От неё пахло гвоздикой. Не той благородной пряностью, что хранится в лаковых шкатулках зельеваров, а её вульгарным, маггловским суррогатом. Этот тонкий, слащаво-горький аромат «Белой виверны» въедался в саму ткань воздуха Малфой-мэнора, оставляя за собой невидимый, но безошибочный след. Запах преследовал его, просачиваясь в мысли даже тогда, когда сама француженка находилась в другом крыле поместья.       Том ловил себя на раздражающем вопросе: как остальные умудряются этого не замечать? Или же они — эти верные псы чистокровных традиций — просто научились мастерски игнорировать столь вопиющее осквернение их фамильного гнезда? Видеть в этом лишь мелкую причуду, а не декларацию её абсолютного наплевательства на их устои?       Ответ был прост и неприятен: его собственное обоняние было слишком совершенным. В отличие от бывших сокурсников, чей нюх был давно принесен в жертву литрам огневиски и едкому табачному дыму сомнительных кабаков Лютного переулка, Том хранил свои чувства в девственной остроте. Ему претили любые пороки, туманящие разум. И если бы Делаж вдруг начала делать нечто, что когда-то могло доставить удовольствие ему самому, он бы немедленно заклеймил это никчемной блажью и отрекся от этого с удвоенной силой.              Том знал. Он всегда знал. Он видел, как по утрам она, скрывшись от чужих глаз, уводила четырёхлетнего сына Абраксаса на прогулку и травила его невинное существование флёром «Белой виверны». Эти маггловские сигареты, с их ядовитым, душным ароматом, стали её маленьким тайным ритуалом. Она выкуривала одну за другой, как будто в каждой из них был заключён кусочек её упрямства, её презрения к нормам, которые её окружали.              Он замечал, как она, держа очередную сигарету в тонких пальцах, коротко сдувала пепел, её взгляд уходил куда-то вдаль, где её мысли оставались для него закрытыми. Он хотел стереть этот запах, этот образ из своей головы, но каждый раз, когда он проходил мимо неё, он ловил этот шлейф, и раздражение вновь наполняло его кровь.              Осязанием.              Это было почти физическое ощущение, напоминающее невидимую и совершенно непробиваемую стену. Она была выстроена с мастерством, которое Том мог лишь искренне уважать. Ему, признанному мастеру проникновения в чужой разум, казалось абсурдным поведение этого экспрессивного создания. Мысли девушки буквально пылали на её лице, но она при этом умела искусно прятать их за непроглядной завесой. Он пытался просочиться за этот барьер и исследовать её сознание, словно некую запретную книгу, однако её ментальная защита была не просто крепкой, она оказалась идеальной.       Он часто размышлял, по какой причине два ребёнка выросли полной противоположностью друг друга. К счастью для него, полное отсутствие у старшего Делаж навыков окклюменции только сыграло Тому на руку.       Во время их разговоров он умело переводил тему на Анкею. Маг провоцировал Лоренса делиться мелкими деталями, которые тот сам не считал важными. Хотя Лоренс никогда не лгал, он всё же не раскрывал слишком многого, но его мысли говорили намного больше слов. Именно так Том узнал о настоящих причинах, которые подтолкнули младшую Делаж присоединиться к его рядам. Её вели не идеи и не жажда власти, а азарт вместе с болезненной потребностью разгадать загадку, оставленную покойной матерью. Француженка искала ответ или ключ, способный пролить свет на старую семейную интригу. Она, конечно же, надеялась, что этот ответ найдётся с помощью Тёмного Лорда по совету брата.       Но сама Анкея ни разу не заговорила с ним об этом. Он терпеливо выжидал момента, когда она поднимет эту тему, но каждый раз натыкался на её поразительную замкнутость. Она могла рассуждать о заклинаниях, о ритуалах или о теории магии, но о своей семье не проронила ни слова. Это настораживало и раздражало одновременно. Подобное поведение разжигало в нём странное чувство, состоящее из смеси разочарования и острого интереса. Что же за наследие оставила ей мать? Что могло быть настолько важным, чтобы заставить её пересечь океаны, изучить магию вне дозволенных границ и в конце концов прийти к нему? Возможно, она сама ещё не знала всей правды или просто не допускала даже родного брата до своих исследований.       А что касается её магического отпечатка...              Это было, пожалуй, самой странной частью их знакомства. Том привык чувствовать магию других людей в виде ощущения жара или холода, а также улавливать волны энергии, исходящие от них. Это особенно касалось тех, кто имел дело с Тёмными Искусствами. Подобная магия всегда оставляла следы, которые были разрушающими, пронизывающими и иногда даже ядовитыми. Они походили на пепел, оставшийся после пожара, или на тонкую сеть трещин на стекле. Магия всегда оставляла метки, особенно тёмная.       Он чувствовал это в самом себе. Эта разрушающая сила и энергия поднималась от него и подавляла всё вокруг. Его присутствие было удушающим, и Том прекрасно это знал: он видел это в отражении своих красных глаз, слышал в холоде своего голоса и ощущал в каждом движении, которое было выверено до последней капли власти.       Но от неё не исходило ничего.              Её присутствие напоминало абсолютную тишину. Полное отсутствие поля, которое он мог бы ощутить, распознать или интерпретировать. Когда она стояла рядом с ним в этом соседстве не ощущалось ни привычного гнетущего давления, ни зловещего шёпота магии, ни следов проведённых ею ритуалов. Подобное противоречило всему, что он знал, и всем законам магии, которые были для него непреложной истиной. Это было невозможно. Никто не мог остаться чистым, пройдя через Тёмные Искусства. Но присутствие девчонки не обжигало, не давило, не заставляло ощущать зловещую тень, витавшую за её плечами.              Делаж была практиком Тёмных Искусств — это Том знал наверняка. Её знания, её методы, её навыки — всё указывало на это. И тем не менее, когда она находилась рядом, он мог поклясться, что её аура была настолько пугающе безупречной, что могла сойти за ауру светлой волшебницы.              Его взгляд раз за разом скользил по ней, пытаясь найти хоть намёк на улики: тончайшую дрожь в воздухе, изменения в тени её силуэта, слабое свечение магической энергии, которые всегда окружали тех, кто подвергся воздействию Тьмы. Ничего. Абсолютно ничего. Её энергия была ровной, чистой, словно её никогда не касались силы, которые она так явно использовала.              Это было невозможно. И это было неправильно. Потому что он знал: такая иллюзия не могла быть случайной. Она должна была быть создана намеренно, тщательно, до мельчайших деталей. Но зачем? И главное — как?              Все эти четыре чувства...              ...медленно, но верно вели его к безумию. В каждом из них скрывалась опасная двойственность, где раздражение переплеталось с восхищением, а гнев — с извращённым удовольствием. Желание уничтожить её соседствовало с непреодолимой потребностью наблюдать за ней дальше. Она стала живым воплощением противоречий. Её присутствие выстраивало вокруг него незримую паутину, из которой он, к своему собственному негодованию, вовсе не стремился вырываться.       Он не мог выносить её дерзкий взгляд, который пронзал его не хуже кинжала, однако одновременно находил в этом вызове странную притягательность. Её голос должен был оставаться лишь фоновым шумом, но превратился в навязчивое эхо. Том невольно прокручивал его в голове и раз за разом наслаждался каждой ноткой её язвительности. Даже запах этих приторных маггловских сигарет, от которого поначалу хотелось морщиться, проник в его сознание как навязчивое воспоминание. А магическая пустота девушки оставалась главным нарушением всех известных ему законов природы.       Анкея Делаж была его личным раздражением, его главным испытанием и самой сложной головоломкой. Каждое её движение и каждое слово оставляли след, вызывая в нем тот самый отклик, который он ненавидел, но не мог игнорировать.              И как же отчаянно Том старался не думать о пятом, последнем чувстве, через призму которого он пока что не смог дать ей оценку — вкус.              Сейчас, однако, его разум вновь возвращался к событиям, которые сопровождали смерть Генри Поттера. Расследование затягивалось, оставляя в воздухе привкус недосказанности, и теперь Том не мог игнорировать тревожные совпадения.              Смерть Поттера произошла через пару недель после прибытия младшей Делаж. Она была всего лишь ещё одной фигурой в его игре, очередным ресурсом, который можно использовать. Но это «совпадение» было слишком удачным. Волдеморт не верил в случайности.              Поначалу, он даже не обращал внимания на них, но в момент, когда до него начала доходить заинтересованность Абраксаса в новой гостье, Том в порыве ярости влез в его голову просто чтобы посмотреть, что же он в ней нашёл. Он мог закрыть глаза на заигрывания в её сторону со стороны Долохова: всё-таки тот делал это настолько пошло, что это всё походило на фарс. Но когда в её гарем присоединился ещё и его самый близкий последователь — это перешло все рамки. Как же ему было противно смотреть на все эти воспоминания, особенно когда Малфой интерпретировал её смущённый взгляд, как символ девичей застенчивости перед предметом воздыхания, совершенно не догадываясь, что ей просто было стыдно скрывать свои посиделки с его отпрыском.               И именно тогда он наткнулся на одну очень интересную деталь, которая раскрылась благодаря мимолётному, но точному взгляду Малфоя на груди девушки. Обычный интерес мужчины к женщине, кажется, натолкнул его на размышления. Какой абсурд.              На её медальоне красовался феникс. Тотемная птица Альбуса Дамблдора. Символ перерождения, светлой магии и... идеалов, которые он презирал. Медальон был не просто украшением, он выглядел слишком символично, чтобы быть обычной побрякушкой. Том был уверен, что медальон что-то скрывает. Его подозрения усилились, когда он заметил, как часто она теребит этот амулет, словно цепляется за него как за спасательный круг.              И он начал следить за ней. За каждым движением её пальцев, что так ловко двигались вдоль ключиц, опускаясь сначала на цепочку, затем — на кулон. Конечно, масло в огонь подлило то, что она теперь считала его извращенцем, который будто подросток в пубертате решил беспардонно оглядеть все её прелести, что скрывались за тканью платья.              Да за кого она вообще его принимала? Он выругался вслух, но всё-таки запомнил ошибку, понимая, что так рассматривать женщину — неприлично, особенно когда она не знает истинной причины столь пристального взгляда. Ему надо будет как-то подобраться к медальону поближе.              Почему она носила его? Подарок? Семейная реликвия? Или тщательно продуманный ход? Том не верил в совпадения. Каждый раз, когда он видел этот медальон, его пальцы непроизвольно сжимались. Этот феникс был вызовом — немым и зловещим.              Его мысли также зацепились за возможность существования третьей стороны — возможно, иностранцев, которые могли бы использовать ситуацию в Британии в своих интересах. Эта гипотеза вписывалась в его аналитическую модель: чужаки, не привязанные к местным законам и традициям, могли бы попытаться манипулировать обеими сторонами конфликта. Однако их мотивация, связанная с Поттером, оставалась загадкой.              Всё это подводило Тома к выводу, что Анкея была ключевым элементом этой головоломки. Её молчание на тему семьи, странная привязанность к артефакту с фениксом, её прошлая история, а также её действия вызывали у него тревогу и интригу одновременно.              А Том Реддл всегда любил интриги.