The sun was in my eyes

Помимо боли от пыток, постоянного холода и голода - нескончаемых физических страданий, которые раньше Джон мог представить разве что в худших фантазиях, еще одним серьезным испытанием в тюремной жизни была тоска. В четырех стенах было категорически нечем заняться, не на что отвлечься от физического дискомфорта, от безнадёги, от ужаса окружающей действительности. Разговоры с другими заключенными были, пожалуй, единственным развлечением. Но редко от кого можно было услышать что-то воодушевляющее или просто что-то новое, в основном всех заботило одно и тоже - холод, голод, пытки и смерть, жестокость охранников и несправедливость системы. Джон был тем, кто старался вселять надежду в других, напоминать им о том, что они еще живы, и что их жизнь ценна даже в таком положении. Но в моменты, когда его самого затягивала жалость к себе и чувство отчаяния, рядом не было никого и ничего, что могло бы его приободрить или хотя бы отвлечь. Была бы хоть книга, газета... Пусть хоть самая скучная... Но ничего такого заключённым не полагалось. В его первые месяцы в тюрьме мысли об апелляции, о деталях дела, которые можно было бы использовать для освобождения, занимали все его мысли. Но чем дальше, тем более бессмысленным это казалось. Теперь часто ему оставалось лишь часами лежать, предаваясь воспоминаниям - о своей прошлой, свободной жизни, о людях, которых знал, о прочитанных книгах и просмотренных фильмах... Он мог подолгу смотреть в маленькое грязное окно на горный пейзаж, мечтая пронестись, как птица, над этими горами и оказаться где-нибудь далеко... Но с появлением Эмили это вдруг изменилось. Пока он был болен, она навещала его каждое утро и каждый вечер. И этих встреч он ждал, как глотка свежего воздуха. С ней можно было поговорить - пусть даже перекинуться лишь парой фраз, пока она торопливо ставила ему капельницу, прежде чем убежать на помощь другим заключенным. Но эти фразы были пронизаны теплотой, надеждой и взаимной заботой. Да, Джон чувствовал, что эта молодая девушка, на которую столько свалилось, сама нуждается в заботе, и он старался проявлять ее, пусть в самых мелочах, что были ему под силу. Это наполнило его жизнь новым, неожиданным смыслом. Однажды вечером, дня через 4 после их первой встречи, Эмили как обычно пришла, чтобы поставить Джону капельницу и сделать перевязку. Ее битва против времени, против системы, не оставляющей шанса, была явно заметна, отражалась на ее внешности темными кругами под глазами, бледностью, нервными жестами подрагивающих рук. Джону не составляло труда представить, как проходит ее долгий рабочий день – обходы камеры за камерой, едва ли не в каждой – заключенный, нуждающийся в медицинской помощи в той или иной мере. Решение проблем с закупкой и распределением медикаментов, которых катастрофически не хватает. Непрерывная «холодная война» с руководством тюрьмы и недружелюбными «коллегами»… Сегодня девушка выглядела особенно мрачной. Как бы она ни прятала глаза, от Джона не укрылись следы недавних слез. Руки подрагивали и двигались неуверенно, взгляд то и дело застывал на одной точке в пространстве. Закончив с капельницей, она присела на край скамьи с аптечкой в руках, рассеянно перебирая в руках ее содержимое. «Эмили… Тебя что-то гложет?» Губы девушки сжались, слеза покатилась по щеке. Сглотнув, она кивнула: «Двое умерли сегодня. Жак. И еще один заключенный из другого корпуса.» Она покачала головой «Я ничего не могла сделать. Знаю, что даже в больнице им вряд ли бы помогли, слишком поздно… И все же…» Джон осторожно поднялся, не сгибая руку накинул одеяло на ее дрожащие плечи и сел рядом. «Жак, он так мучился… Его нога просто сгнила, я никогда такого не видела… Когда я пришла к нему, у него уже был сепсис, а некроз дошел до таза, вряд ли его спасла бы даже ампутация… Но я вливала в него антибиотики, я не была готова сдаться… Мне кажется, я просто продлила его страдания на день или два… Он разговаривал со мной до последнего, все время говорил «Спасибо»… А тот, другой мужчина, я даже точно не знаю, как его звали… Кажется, он давно уже сошел с ума, боялся меня, не подпускал к себе. Я видела, что ему тяжело дышать, пыталась помочь, но он не дал даже осмотреть себя… А уж при виде охранников так и вовсе в истерику впадал и становился агрессивным… Я решила оставить его в покое и попытаться снова чуть позже, надеясь, что он успокоится… Вместо этого через пару часов я нашла его мертвым!» - Девушка приложила руки ко рту, сдерживая рыдания. Джон тяжело вздохнул и взял ее руку в свою, слегка сжимая. «Не бери на себя эту вину, Эмили. Ты ничего не смогла бы поделать…» «Знаю» всхлипнула Эмили. «Но зачем тогда я здесь?» «Ты спасла меня. Ты спасла многих.» «Но…» - Эмили замолчала, испугавшись того, что собиралась сказать. Джон, впрочем, понял, о чем она. «Да… Мало кто выходит из этой тюрьмы… Меня могут убить в любой момент, как и любого здесь. Умирают здесь часто. Это… часть жизни, как ни странно. И все же, эта жизнь – все, что у нас есть. Сколько бы ее ни осталось. И, знаешь…» - лицо Джона вдруг стало тверже, будто он только что понял что-то и для себя. «Жить, зная, что есть хоть кто-то, кто… все еще относится к тебе, как к человеку… это совсем не то же самое, что жить без этого…» Эмили подняла на него свои большие синие глаза. Впервые за сегодня встретилась с ним взглядом. В его темных, почти черных глазах появился свет, которого еще недавно не было. Он слегка улыбнулся ей. Девушке стало немного неловко… Она думала, что ни на что не годится, что не справляется… Казалось, в бесплодных попытках спасти всех страдающих здесь заключенных, спасти не только от болезней, терзающих их прямо сейчас, но и от неминуемой почти смерти вследствие жестокого обращения терялся всякий смысл ее работы… Разве она заслужила такую признательность? Разве она сделала что-то особенное? Неужели и вправду, если бы не она, этот человек сейчас не сидел бы здесь, живой и не при смерти… не улыбался бы ей, будто его жизнь не сплошное мучение… Она опустила взгляд на его руку, лежащую поверх ее кисти. Только сейчас ей вдруг пришло в голову, какая у него большая, сильная ладонь. Интересно, чем он занимался раньше? Похоже, будто работал руками… А может, выколачивал долги или что-нибудь в этом роде… С удивлением она поняла, что прямо сейчас ей было это совершенно не важно. Словно в ответ на ее мысли, он медленно поднял руку, завел за её спину, поправил одеяло, приобнял за все еще дрожащие плечи. Его ладонь на ее плече была такой теплой… Она медленно выдохнула и позволила себе на какой-то момент просто расслабиться, не думая ни о чем. Они сидели некоторое время молча. За окном завывала метель, ветер то и дело пробирался в щели оконной рамы, обдавая холодом. Тем уютнее казалось сидеть бок о бок, согревая друг друга. Немного погодя Эмили поняла, что ее слезы давно высохли. «Что ж, работа не ждет.» - повернулась она с улыбкой к Джону. «У тебя еще перевязка». Она извлекла иглу капельницы и занялась его ранами. Сегодня утром были доставлены заказанные ею лекарства, в том числе перевязочные средства, заживляющие мази и местные антибиотики, так что с перевязками стало повеселее. Джон придерживал правую руку левой, когда Эмили размотала повязку, фиксирующую поврежденную конечность к телу. Отек кисти уменьшился, пальцы и запястье шевелились, хотя и с некоторым дискомфортом, локтевой сустав тоже работал. Двигать руку в плече, однако, все еще было чрезвычайно болезненно, да Эмили и предостерегла его от попыток это делать в ближайшие месяц-два, пока не заживет рана, и не срастется вероятно имеющий место быть перелом лопатки. Перевязка плеча все еще была испытанием для Джона. Хотя рана под действием антибиотиков и регулярной обработки и выглядела получше, Эмили все еще приходилось промывать ее внутри и закладывать внутрь дренаж из бинта. Так что, когда с перевязкой было покончено, Джон вздохнул с облегчением, откинув влажные волосы с потного лба. И все же, когда девушка, подозвав охранника, вышла, погруженная мысленно в предстоящие рабочие задачи, Джон уже ждал утра, чтобы увидеть ее снова…