Глава 19. Здесь ночами нет света

      Луч фонарика оббегает помещение. Хорошо. Добротно всё же начинали строить, замахивались на целый комплекс, но стройка встала. Местные жители совершают сюда набеги регулярно — кирпичей для дач наковырять, разжиться всякими железками, нужными и ненужными. Но из-за дождей вряд ли они будут здесь шастать. Да и сторожа с той стороны посадили, чтобы караулил. Он тоже распугивает. Собаки у него нет. А теперь ходу отсюда.       Синий «Москвич» исчез в сумерках, уезжая прочь по разбитой дороге.

***

      — Потерпи ещё день, хорошо? Возьми мои часы, я их как раз забрала от мастера, они нормально ходят. Когда стрелки будут здесь и здесь, выходи к автобусной станции. Вот тебе деньги, тут как раз на билет хватит, купи два билета, рейс до Вехи, ой, ну что ты делаешь, прекрати, ну перестань, глупый. Там пересадка в Черемховск.       — Зачем нам туда?       — Там есть человек один… Друг моего папы, они вместе работали. Он Павел, ой, отчество забыла, только фамилия — Находкин. Я знаю, он… Ну словом, разберётся. Адрес… вот память, ага, точно — Онежская, дом десять, только квартиру не помню, на это ерунда, я знаю их этаж и дверь. Всё будет хорошо, ты только потерпи до вечера, ладно? Ой! Коммандер, отставить, мне уже идти надо, руки по швам. В качестве наказания — целовать только раз!       — Есть.       Ну это уже два, и три, и убери свои лапы с талии, несносный, ещё успеешь.       Тень мелькнула среди тяжёлых от дождевой воды кустов и исчезла.

***

      Терпеть? Он лучше поспит, иначе изведётся до вечера.       Что и выполнил немедленно, счастливо зарывшись носом в подушку.

***

      Стрелки здесь и здесь.       Он сначала думал — может, отметиться у Мохова внизу? Потом махнул рукой на эту мысль, и двинулся прочь, придерживая верную сумку с тем самым багажом. Лишь ласково погладил шероховатые камни на прощание. А теперь — аккуратно, спокойно, не бежать. Всё будет хорошо. Впереди будет помощь, и всё решится. А ещё со мной поедешь ты. Будет долгая дорога, где мы будем вместе. Крылом к крылу.       Он обрадовался этой старой поговорке. Так говорили некоторые ребята в эскадрилье, подразумевая — всегда рядом, друг за друга, — и никто не осилит нас. Так? И спокойно шёл среди сгущающихся сумерек, легко найдя выход к освещённой площади автовокзала. Он уже запомнил его: во время прогулки по городу Илья показывал.       Ох, Ильюха…       Я так и не зашёл к тебе, не сказал ничего путного. Внутри нехорошо засосало, совесть кольнула горячей иглой. Когда я увижу тебя? Если увижу.       Прости, малыш, что ухожу, словно вор. Но меня же ищут! Как я могу?       Да мог бы, не ври себе. Когда полез в нутро Звезды Смерти за Леей — тогда мог? Ещё как, только поджилки слегка скручивало от собственной удали. А мозги, наверное, тогда он на «Соколе» забыл. Но ведь получилось. И сейчас пробраться в мирную больницу — можешь. Но у нас уже нет времени. Прости меня. Я бы мог тебе соврать, что вернусь. Ты просто не плачь, я уже шагаю за край.

***

      Снова нехорошо зашевелилось внутри, когда он вышел на площадку с платформами. Было пусто. Только на лавочке дремало какое-то залётное тело, явно пьяное. Но довольное.       Может, Ирка внутри? Похолодало всё-таки.       Он был готов её увидеть, даже начал улыбаться.       Внутри тоже было пусто. Только светилось окошечко кассы.       Непонятно.       — Два билета до Вехи, пожалуйста.       Взял рассеянно две белых бумажки, побрёл, ища, куда присесть.       — Молодой человек, а сдачу?       Вернулся, взял горсть монеток. Побродил среди пустых лавок неприкаянно, сел. В голове — ни одной мысли, лишь гулко стучит в висках. Что же происходит?       Потом осмелился, подошёл снова к светлому оконцу.       — Что вам?       Тётка смотрела на него сурово.       — Простите… А тут не было девушки?       — Какой тебе девушки?       — Ну. невысокая, волосы тёмные. Мы договорились. А её нет…       Тётка уже смотрела не сурово, а даже с каким-то сочувствием.       — Нет, молодой человек. Не видела. Да что я через эту дырку разгляжу?       Видно, у него на лице было такое, что собеседница крикнула кому-то через заднюю дверь:       — Каааать! Тут молодой человек девушку ищет. Тёмненькую, небольшого роста.       — И глаза серые, — совсем уже прошептал.       — И сероглазую! Нет? Не помнишь? Что? Не видели, молодой человек. А должна была? Может, решила не ехать? Эх, молодёжь… куда же вы?

***

      Её дом. Только светятся сквозь густой кустарник окна первого этажа. Но он знал — её этаж второй. А там — все окна тёмные. Проспала? Вряд ли. Прячется? Да что за глупости!       Ильюха! Точно! Она у него! Что-то случилось, и она помчалась в больницу, верняк! Ох успеть бы её там перехватить, пока не разошлись. А билеты у него.

***

      Как и тогда, он подобрался к пандусам, гадая — как войти незамеченным?       Но здесь повезло: как раз приехала «Скорая», и оттуда вытаскивали плачущую женщину на носилках. Юноша подкрался к распахнутым задним дверям машины и увидел скомканный белый халат, кем-то брошенный второпях. Отлично! Набросив его, он подбежал к носилкам, схватив их за задние ручки.       Никто не понял, что произошло. Больных таскают санитары, их дело маленькое, да и кто их сейчас в лицо считает, если некогда? Так что он беспрепятственно добрался под прикрытием до смотровой, там позволил оттереть себя, и почти бегом кинулся к дверям, за которые — он это помнил, уносили Илюшку.       Оказавшись в холле, он увидел два лифта и черневший зевом выход на лестницу. Надо было торопиться. Здесь точно нет палат, и явно располагаются помещения для диагностики. Значит — выше? Лифт не надо, сейчас он может понадобиться персоналу, и тогда его раскусят. А вот лестница — дело другое. Пошёл!       Тёмный пролёт, другой — вот он, второй этаж. На дверях надпись «Хирургия. Женское отделение». Но читать не получится. Кто же тут лежит? Он тихо приоткрыл тугую дверь, осматриваясь. Виден врачебный пост… Там кто-то из персонала. Спросить? Нет, не стоит. Должно быть, здесь мужчин и женщин держат всё же по разным этажам, но как понять?       Ему опять повезло. Метрах в десяти впереди по коридору открылась дверь, и оттуда вышла женщина в цветастом халатике. Значит, точно здесь палаты для больных, и тут ему мальчишку искать нечего. Вверх! Но только почему так зашлось сердце?       Он взбежал на площадку выше, и тут его охватил такой колотун, что пришлось даже опереться на стену. Испуг? Ты же не к дракону в пасть лезешь, всего лишь идёшь узнать. Тогда почему лёгкие просят столько воздуха, что его приходится хватать ртом, а лицо и руки наливаются неурочным жаром? Да и верные ноги, всегда носившие его без устали, почему-то ослабли в коленях.       Он с силой оторвал спину от стены, упёрся ладонями в шероховатую поверхность, и несколько минут тяжело дышал, чувствуя, как против воли кривится рот. Разозлившись, толчком загнал непрошеное куда-то внутрь себя и уже заставил себя подниматься спокойно. Это всего лишь один пролёт. Один. Хреновый. Недлинный. Пролёт.       Вот он, третий этаж. Теперь спокойно. И справа, и слева — палаты. Они тут, ясно, не запираются. Как же понять?       Он открыто двинулся к светлевшему посту, спокойно зашёл за стол и стал небрежно перелистывать журналы, попадавшиеся под руку, дожидаясь удобного случая.       — Вы что здесь делаете?       Дежурный врач. Слава Силе, не Возницын.       — Делать нечего, смотрю?       — Прислали к Маркелову. Кое-что из личных вещей.       И небрежно показал сумку.       — Какие вещи?       Чему тут верят?       Он покачал багажом.       — А я знаю? Одежда, наверное. Где он лежит?       Медик глянул недоверчиво:       — Поздновато для передач.       — Так забыли, там сейчас суета.       — Ладно. Седьмая. Вперёд и вторая дверь налево. Только он спит вроде. Поставишь у входа и выметайся, не тревожь.

***

      Темно у него. И нет здесь Ирки. Но не уйти же поэтому? Хорошо, что окно даёт немного света, и можно разглядеть белый прямоугольник кровати, на котором распластана маленькая фигурка.       — Илья… Мелкий… Это я.       Мальчишка делает вид, что спит. Старательно дышит ровно, глаза не открывает. Только Люк чувствует — сжался, как маленький зверёк.       — Ну не обманывай. Открой глаза.       Хриплый голос:       — Ты чего сюда припёрся? Уходи.       Юношу снова обдало жаром.       — Я же не могу уйти просто так. Прости, мне нельзя было… Понимаешь?       Мальчишка повернул голову к нему:       — Ты струсил! Ты никакой не командир! Как подпёрло — так в кустах и сидел? А сейчас как девчонка, с соплями, утютю, прости, малыш, я хороший. Иди ты к…       Мальчишка уже не сжимался, его била дрожь, он всё хотел отвернуться, но мешали распорки, державшие закованную в какие-то железки ногу.       Сила, ну почему ты такой беззащитный, осунувшийся и злой? Почему ты не Хан, не Ведж, не кто-то ещё, взрослый? С ними понятно. Почему снова начинает кривиться твой рот, почему хочется боднуть до крови узкую железную раму твоей кровати и что-то прокричать? Нельзя, сюда могут войти в любой момент, врач вон как смотрел.       Будь прокляты важные слова, которые над обрывом теряют свой смысл, потому что мальчишка уже не держится за него, своего почти старшего брата, а зло плачет, беззвучно захлёбываясь. Ах, какую адскую шутку сыграл со Скайуокером этот бросок через Вселенную, когда казалось — вот-вот коснёшься рукой звёзд, бросишься навстречу синему прибою, вдохнёшь ароматы специй на далёком базаре — и вместо этого — запах хлорки, больничного белья, разорванная в клочья нежность и тупая боль в застывших ногах? Он ведь стоит у его кровати на коленях, надеясь вымолить прощение у брошенного и бросаемого ребёнка. Он тоже уйдёт. Навсегда. Будет сражаться за свою правду. Да сколько она стоит, если ты сам нечаянно, не желая, но всё-таки сыпанул солью на то, что никогда не заживёт. Что тут скажешь?       Юноша задумался на мгновение, затем вытащил маленькое лезвие из лётного комплекта и с силой оторвал пуговицу, которой застёгивался ворот его кителя.       Положил на тумбочку.       — Я там оставил кое-что тебе. На память.       Мальчишка молчал, отвернув голову.       И в этот момент зажёгся свет.       В дверях стояли двое — дежурный врач и… Возницын. Секунда на сцену. Ребёнок на кровати. Юноша, стоящий рядом на коленях. И тишина.       Потом Возницын по-кошачьи приблизился, жёсткими руками оттащил гостя ко входу, почти волоком за плечи, и прошипел:       — Паш-шёл вон, придурок.       Илья молча наблюдал, как оттаскивают от него юношу, и только видел — тот всё смотрел на него, без слов, всё смотрел.

***

      …сумка осталась в палате. Его выдворили без суеты, да он и не сопротивлялся. И слепо двинулся куда-то по улице, сам не зная куда.       В себя он пришёл около уже знакомой арки. И тут на него накатило так, что само существо скорчилось, прошитое раскалённой спицей, не дававшей дышать. Он только на корточки присел, задышливо воя от какого-то ещё незнакомого горя. Если выпрямиться, будет не так больно, наверное…       Люк не слышал приближающихся шагов, хруста щебня под чьими-то ногами, чутьё опасности почти исчезло — и возможно, поэтому, он пропустил момент короткого воздушного свиста — а затем под черепом полыхнула яркая обжигающая вспышка боли, и следом навалилась темнота.