Непотребщина

«Наставники говорят, что любовное соединение зовется шестидесятичетырехчастным, ибо изложено в шестидесяти четырех главах…» Кама Сутра. Глава 6. Рассуждение об объятиях       К перевалу Анах они вышли через три дня.       За спиной поднимались, пиявками присосавшись к низким тёмным тучам, столбы дыма над догоравшим Гондолином. Город короля Тургона, Город Семи имён лишился и имени, и жизни…       Но Гуртху Криволапому, сай-бурхтачи пятой орочей сотни левого крыла, дела не было до Гондолина.       Город был? Был.       Город взяли? Взяли.       Город есть? Нету.       Ну и ладно.       Зато награбленное — и утаенное от внимательного глаза сотника Варха, да будет проклят его единственный, но слишком зоркий глаз! — есть. Теперь главное, чтобы мешок не спёрли…        — Ты чего это там зажал?       Накликал!       Мешок выдрали из лап, встряхнули — и хлынули на землю гуртховы сокровища: эльфийские шелковые тряпки, копченая колбаса, спёртая в разгромленной кухне, красиво отделанная костью шкатулочка — загнать бы задорого! — треснувшая чернильница из пестрой яшмы, медная тарелка с хитрым узором. Под конец сверкнул в искрах костра драгоценным камешком перстень на пальце, но Гуртху быстро подхватил палец и спрятал за пазухой, всем видом показывая, что перегрызет за перстенёк горло любому.       — Это еще чо такое?       «Чо» было квадратное, в бордовом кожаном переплете и со страницами.       — Книга, — авторитетно заявил Оглук, осторожно пиная находку. — Её читают, я знаю.       — Откуда знаешь? Ты ж читать не умеешь! — окрысился Гуртху и выхватил книгу из-под чужого сапога. — И нехер пинать чужое!       — Я умею читать. Дай.       В огромной лапе Гиршага-десятника, бурхтачи-ог пятой сотни левого крыла, книга казалось совсем маленькой.       — И нахера ты её пёр? — лениво спросил десятник и ногтем раскрыл страницы, прямо на яркой, изящно выполненной картинке. Он листал книгу, а левая бровь его — густая, с рваным рубцом, — лезла всё выше и выше…       — Ох ты ж нихера…       — Хуясе…       — Ебись волком…       — Пришибите меня камнем…       — Ну, голодрим, ну дают…       — А еще эльфы…             Гиршаг отмер и взял дело в свои руки:       — Так, а ну все сели. Будем разбираться.       Он поднес книгу ближе к огню и медленно, по складам, начал читать вслух. Читал он на синдарине, который, плохо или хорошо, понимали все орки. А куда деваться? Жить захочешь — и синдарин выучишь…       — Радостно деве, избраннице сердца, когда возлюбленный муж руки целует. Целуй прежде внешнюю сторону ладони, а затем тыльную. Целуй каждый палец ласково, будто крыло бабочки тонкое. Обхвати губами кончик пальца до середины ноготка, погладь языком мягко-мягко подушечку, втяни в себя и — выпусти, и снова втяни — и выпусти. Смотри возлюбленной своей в глаза, её частое дыхание подскажет…       — Фууу… — Лагдут сделал вид, что блюёт, а Оглук скривился: — Гадость какая… Сосать грязную бабью лапу.       — Ну, если помыть…       — Моя баба лап не моет!       — Ври давай, нету у тебя бабы и не было никогда, Гуртха ночами в зад пользуешь. Будто мы не знаем…       — Ах ты оглодок, да я тебе горло перерву!..       — Молчать!!!             Гиршаг обвел примолкший десяток нахмуренным взором:       — Заткнулись все. Это эльфы, они извращенцы. Читаем дальше.       Он перелистнул несколько страниц и долго вглядывался в картинку. Потом перевернул книгу вверх тормашками, вгляделся ещё раз. Вздохнул, пошевелив заалевшими ушами, пролистнул странички и принялся читать с середины:       — …как лиана, оплетает она стоящего возлюбленного. Ногой обвивает бедро его, одной рукой обхватывая за шею, а другой за плечо. Возлюбленный пусть поможет ей, подхватит на руки и войдёт в неё, медленно, ибо торопливость не к месту. Пусть крепчают объятья и пусть качаются двое, как качается под ветром молодой вяз, обвитый диким виноградом, когда серчает буря. Если пожелает дева целовать своего возлюбленного — пусть целует. Если пожелает слизнуть пот с кожи возлюбленного, ощутить жаркую соль на языке, — пусть не сдерживает желания. Если поцелуй становится укусом — пусть, ибо страсть пламенна и многообразна…       — Кхе-кхе… — закашлялся Ташг. — Кусаться и наши умеют, того и гляди сожрут. А вот если я свою Бухчи на руки подниму, чтобы выебать… Ууууу…       Остальные только покивали. Баба у Ташга и впрямь была объемистой.       — Да ну, если прислонить, то и на весу можно, руки у неё сильные, удержится… — не подумав, ляпнул Гхарш.             Дрались они молча, дабы не привлечь внимание сотника Варха. Дело обошлось парой выбитых клыков и сломанным носом Гуртху Криволапого, полезшего вытаскивать из-под ног свою эльфийскую непотребщину.       — Зато теперь понятно, чего это эльфийки детей мало рожают, — заключил с важностью Лагдут, утирая разбитую губу и тыкая пальцем в очередную картинку. — Размножаются они затейливо больно. Я так и не свернусь…       — И я.       — Попробовать можно…       — На тебе и попробуем, снимай штаны!       — Да иди ты!..       — А, может… — Гиршаг поднял голову от книги и обвел замерший десяток просветлевшим взглядом. — Может, эту книжку по приказу Повелителя эльфам подбросили, а? Ну, чтоб голуги повымерли? А то сядет баба на хер — нет, вот этак сядет, с подвывертом! — так и хер сломает. Ничего эльфьё попросту сделать не может — сплошь у них всякие «кувшинки в пруду», «дуб над терновником», «ласточки в полете»… Так ведь нихуя детей не заделаешь — заебёшься раньше! Так, может, и впрямь Повелитель нарочно, а?!       — Велик Повелитель! — выдохнул орочий десяток, потрясенной жестокой хитростью злодейства. — А откуда Повелитель…       Но тут случилось неизбежное — как балрог посреди Анфауглит возник у костра сотник Варх, ему и одного глаза хватало.       Десяток Гиршага потерял ещё пару зубов и получил полдюжины плетей каждому за поминание имени Повелителя всуе.       Эльфийскую непотребщину сотник унес с собой. ***      Ночью чья-то рука схватила Гуртху Криволапого за ногу.       — Ты чего?!       — Ты это… того… Картинки не запомнил, а? А то ведь… — в голосе звенела искренняя, как горная вода, грусть: — Така-а-ая непотребщина-а-а…