Часть 1

      Рой беспокойно ведёт счёт в голове.       Сто тридцать три, сто тридцать четыре, сто тридцать пять, сто тридцать...       На улице раздаётся детский визг, а после булькающий смех. Сбился. Начинает по-новой.       Один, два, три, четыре, пять...       Зачем он это делает? Наверное, чтобы прекратить беспокойно теребить край прохладного одеяла; перестать кусать и без того покрытые мелкими ранками губы; заглушить общий шум, уйдя в мысли.       Вокруг всё обострилось во сто крат: шаги в коридоре звучат так, будто Мустангу в уши залезли маленькие жучки, отбивающие барабанную дробь; одеяло, которое он, в обычное время, не замечал, навязчиво липнет к телу, обдавая холодком; запах дезинфицирующих средств впивается в нос и пощипывает. Всего вокруг вмиг стало так много и одновременно мало.       Рой чувствует, как на его лицо приветливо падают лучи солнца, подрумянивая бледную кожу. На улице, наверное, ясно. Ни облачка, ни тучки. Хотелось бы сейчас высунуть голову из окна, рассмотреть ярко-салатовый газон, украшенный россыпью тщательно подобранных цветов: красные, жёлтые, в некоторых местах резко выбивающиеся синие или фиолетовые бутоны. От цветка к цветку беспокойно мечутся пчёлы, собирая сладкий нектар.       Полковник коротко усмехается. В жизни его не интересовали ни дурацкий газон, ни глупые цветы, ни мелкие пчёлы. Правильно говорят: "Имея – не ценим, потерявши – плачем". Он бы сейчас, вероятно, всё отдал, лишь бы взглянуть на мир хоть на долю секунды.       Гомункулы, врата истины, равноценный обмен – всего три вещи, и вот ты теряешь зрение.       Смешно. Невозможно уморительное зрелище. Полковник, шедший только вперёд, устремив уверенный взгляд за горизонт, лишился возможности видеть свой и без того тернистый путь.       С тихим обречённым "Тц" Мустанг вплетает длинные пальцы в собственные лохматые волосы. Где бы ему привести себя в порядок, а он даже расчёску найти не в состоянии. Отчаяние и болезненное осознание оседают в груди тяжёлым ядовитым осадком, мешая вдохнуть полной грудью. Какой из него, незрячего, фюрер? Неужели всё, чего он добивался столько лет, напрасно?       Широкие ладони скрывают в себе осунувшееся лицо полковника, с нервно дёргающимися мышцами. Рой жутко устал за все эти беспокойные дни, недели, да даже месяцы, но дать себе отдохнуть он не может. Сон к нему так и не приходит, едва с ума не сходит от скуки и навязчивых мерзких мыслей. В голову будто в придачу с жучками влез так и не увидевший свет гомункул Уныние. Сидит где-то в склизкой черепной коробке и шепчет проклятья, навевая тоску.       Сквозь поток уничижительных мыслей до слуха Мустанга доходит тихое, неуверенное шарканье всего в паре метрах от него. Матрас в его ногах ощутимо продавливается, а металлические пружины скрипят, выдавая внезапно объявившегося гостя. Или гостью.       — Как себя чувствуете? — звучит знакомый голос, и Рой, честно, готов в нём утонуть.       Голос её не такой, как у других: не звонкий, как дюжина мелких колокольчиков; не громогласный, как рёв мотора; не высокомерный, вынуждающий грудь демонстративно выгибаться колесом, а плечи распрямляться, словно крылья у хищной птицы. Нет. Её голос – это шелест листвы. Негромкий, вникающий, слегка отстранённый и родной.       — Не при смерти, — отнимая руки от лица, отвечает непринуждённо Мустанг.       В воздухе повисает недолгое молчание.       — Вы уже третий день сам не свой, — проницательно констатирует Риза, так, по всей видимости, ни разу не шелохнувшись. — Говорите лишь когда разговор начнёт кто-то другой. Дышите тяжело и шипите ужом. У вас что-то болит?       Его губы содрогаются в улыбке. Не широкой, достойной висеть на лице победителя, словно золотая медаль. Отнюдь. Эту улыбку без крошечной приставки "‐чка" не увидать.       — За меня можете не переживать, лейтенант. Скажите лучше, как вы?       — Рана почти затянулась, всё благодаря той девочке из Ксинга, — Хоукай снова выдерживает небольшую паузу, словно готовясь к последующим словам:       — Если бы не она, я бы умерла там же.       На коже ледяными бусинами выступает пот. Мурашки проскакивают стремительным табуном от затылка до колен. В сознании ярко всплывает образ, который останется с Роем навсегда: струя горячей крови с чересчур громким всплеском падает на каменный пол, безвольное тело Ризы летит следом. Её кожа стремительно бледнеет, губы теряют привычный и горячо любимый персиковый цвет, сменяясь на холодный фиолетовый. Глаза скрыты длинными прядями, не позволяя увидеть живой блеск в янтарных глазах. В тот момент весь мир Мустанга рухнул и сузился до одной единственной точки: лейтенанта Хоукай. До её бездыханного тела, истекающего кровью.       Услышать её столь непривычно хриплый и надрывный голос было сродни божьему благословению. А различить в этих же хрипах стальную решительность и непоколебимую волю стало очередным ударом по и без того страдающему сердцу полковника.       — Но я приказал вам не умирать, помните?       Мелодичный женский смех плавной волной окутывает ушные раковины. Резкий холод сменяется на душещипательное тепло, заставляющее и самого Роя спустить с губ пару весёлых смешков.       — Не смею ослушаться полковника.       — Неужели, — в некоем азарте вскидывает брови Мустанг, желая припомнить недавнее неповиновение, но осекается, стоит чему-то шуршащему коснуться его рук.       Рой молча принимается ощупывать предмет, доходя до самого его верха. Там шуршащая материя заканчивается, а внутри неё оказываются... бархатные лепестки цветов.       — Это вам от лейтенанта Росс.       Мустанг замирает. Берёт букет в руки. Оглаживает хрупкие бутоны, слегка сжимает между пальцев. Он тихо усмехается.       — Едва я от прошлого завала цветов избавился, как мне новые приносят.       Подле его пальцев, совсем невесомо, касаниями-бабочками проходится Риза. Рой чувствует мелкий трепет лепестков, расходящийся из-под её поглаживаний.       — Пионы, — едва слышно выдыхает Хоукай.       Мустанг находит узкую женскую ладонь, обхватывает бережно своей, широкой и крепкой, словно боясь навредить. Словно сама Риза – его верная помощница, снайпер Соколиный глаз – хрупче цветка пиона. Надави он чуть сильнее, и... Полковник пресекает собственные мысли. Не хочется даже думать о том, чтобы вновь подвергнуть лейтенанта опасности. Вновь почувствовать боль.       Рука Хоукай тем временем замирает. Не отстраняется, не льнёт, ждёт дальнейших действий.       — Какого они цвета?       Рой ведёт подушечками пальцев дальше, вдоль её руки, не доходя до локтя. Возвращается к кисти и тянет приветливо раскрытую ладонь женщины к своей щеке.       — Розовые, оранжевые... — голос её едва вздрагивает, когда сухие губы касаются середины ладони. — ...белые. Нежные, как закатное небо.       — Нежные, — тёплым шёпотом вторит Мустанг, после переходя в низкое мычание от массирующих движений тонких пальцев на своём виске.       Растворяясь в моменте, Рой ощущает некоторое смирение. Сердце, ноющее подбитой собакой, успокаивается, исцеляясь под лаской Хоукай. Запах мыла и чего-то пряного на её руках убаюкивает. Может, всё не так плохо. Может, он потопит горечь утраченного зрения в дорогой женщине? А может?..       — Я ухожу в отставку.       Риза резко, вероятно, неожиданно даже для самой себя, громко выдыхает. Останавливает круговые движения в его спутанных волосах, затаив дыхание. Рою кажется, будто кончики её пальцев покрылись инеем.       — Что вы такое говорите, полковник? — мелкая дрожь в её голосе заставляет поджать губы.       — Я ослеп, — с тяжестью проговаривает Мустанг, едва не начав нервно кусать щёки изнутри. — Даже с работой полковника это целая проблема, что уж тут говорить о должности фюрера.       Тёплая рука резко отнимается от его лица, оставляя после себя лишь эфемерное чувство тонкой заботы. Навеянный холодок с улицы неприятно обжигает щёку. В груди скапливается вязкий клубок вины и тревоги. Складывается ощущение, будто подлетев к пригревающему солнцу, Рой в мгновение стремительно обрушивается в недра ледниковых расщелин.       — Не смейте.       — Риза...       — Я буду вашими глазами.       — Это не...       — Я стою за вашей спиной не для того, чтобы разнести ваши мозги по всей площади в подходящий момент.       Как обухом по голове. Сталь в её голосе пугает и отрезвляет одновременно. Пускай Мустанг и не видит, но он уверен, что в эти секунды меж её тонких бровей пролегла строгая острая складка, а глаза наполнились холодной решительностью. Ему нечего сказать. Он лишь беспомощно то открывает, то закрывает рот, словно рыба выброшенная на берег. Обычно острый на язык полковник сейчас совершенно обезоружен.       — Вы правда готовы бросить всё, к чему шли столько лет? Вот так просто?       — Нет, — с тенью сомнения отвечает Рой, сжимая в руках целлофановую упаковку букета.       — Вы готовы бросить то, за что умер Хьюз?       В ушах громко запульсировала кровь, словно раскалённая магма гнева, обращённого на самого себя. Как только он допустил эту мысль так близко, что она впилась в его мозг? Как он, полковник Мустанг, Огненный алхимик, позволил себе утонуть в самобичевании настолько, что готов был отказаться от защиты своей страны? Отвернуться от самого себя и своего покойного друга? Оставить дорогую сердцу женщину ни с чем и свалить, поджав хвост.       — Ни в коем случае, — сипло отвечает Рой, опустив голову. Стыд. Один сплошной стыд, полковник.       Молчание повисает, как петля для приговорённого к смертной казни. Гнев Ризы куда страшнее его. Её гнев тихий, клокочущий на периферии сознания, но стоит лишь на миг усыпить бдительность – он пронзает насквозь.       — Рада слышать, — смиренно вздыхает Хоукай, и Мустанг тут же чувствует, как матрас в его ногах снова возвращается к прежнему положению.       Полковник отчаянно тянется в сторону, где едва различимы шорохи её одежды, но ничего не находит. Он чувствует себя слепым котёнком, беспомощно тянущимся к единственной в его жизни опоре, без которой он умрёт в два счёта. Рой чувствует себя бесполезным. Унизительно.       — Не уходи. Пожалуйста.       Тишина. А вслед за тишиной очередной скрип койки и тепло её руки в его собственной.       — Не уйду, если перестанешь нести такую чушь.       Мустанг усмехается. Тянет Хоукай на себя и жадно утыкается носом в плечо, прячась за её длинными волосами. Одной рукой по-прежнему сжимая изящную женскую ладонь, Рой проводит пальцами второй руки по пояснице, лопаткам и шее лейтенанта. В ответ она оставляет мимолётный поцелуй на его виске. Принимает касания, позволяет насладиться собственным сладковато-женственным запахом, вперемешку с лечебной мазью, и не уходит. Риза не уходит, исполняя просьбу Роя, а не приказ полковника Мустанга.