2: первое утро.

Первое утро «Что теперь делать? Для чего я, если я не могу летать? Если во мне нет команды?» Солнце, настойчивое и бестактное, пробилось сквозь щель в шторах и упало прямо на лицо Кастиэлю. Он открыл глаза мгновенно, без промежуточных состояний между сном и бодрствованием. В его мире их никогда и не было. Сон был новым, чуждым явлением — хаотичным калейдоскопом образов: огненные колеса, падающие звёзды, тёмный лес и мягкий голос, предлагающий чай. Он лежал неподвижно, анализируя ощущения. Тело было тяжёлым, пригвождённым к дивану гравитацией, которая теперь казалась не естественным законом, а личным оскорблением. Внутри — тишина. Глухая, оглушающая тишина. Раньше его существо наполнял Голос — не звук, а сама суть направления, цель, иерархия. Теперь была пустота. Паника, острая и холодная, снова попыталась подняться где-то в области, которую люди называют желудком. Он подавил её усилием воли. Паника — это неэффективно. Она не возвращает крылья. Он услышал звуки за тонкой дверью. Шаги. Шуршание. Тихий перезвон посуды. Мелани. Имя возникло в памяти, как якорь. Оно было связано с твёрдыми, но нежными руками, с чистым запахом мыла и антисептика, с командой, которая была просьбой: «Пойдём ко мне». Он сел, одеяло сползло на колени. Его взгляд упал на ладони. Вчера они дрожали. Сегодня они лежали спокойно, но по-прежнему казались чужими. Орудиями, лишёнными своей истинной функции. Он сжал пальцы в кулак, почувствовал давление ногтей на кожу. Боль. Осязаемое, простое свидетельство того, что он здесь. Кастиэль встал. Ноги повиновались лучше, чем вчера, но координация была нарушена. Он сделал шаг и задел ногой журнальный столик. Деревянная поверхность затрещала. Он замер, уставившись на стол, как на непокорного врага. Дверь в кухню приоткрылась. На пороге стояла Мелани, уже одетая в простые джинсы и свитер, в руках — кружка с паром. Её каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, под глазами легли тени усталости, но взгляд был ясным и оценивающим. — Доброе утро, — сказала она. — Как самочувствие? Он обдумал вопрос. «Самочувствие» — сложное человеческое понятие, объединяющее физические и психические параметры. —Нестабильно, — ответил он честно. — Гравитация чрезмерно активна. Мои моторные функции нарушены. И внутри... пусто. Уголок её губ дрогнул. Не улыбка, а что-то близкое к пониманию. —Это нормально. После падения. Иди умойся. Туалет там, где вчера ты переодевался. Чистая зубная щётка на полочке. Он послушно направился в ванную, по пути снова слегка задев дверной косяк плечом. «Нарушены», — мысленно констатировал он. Зеркало показало ему его отражение. Он знал свою истинную форму — сияние на грани восприятия, многомерное пламя благодати. То, что он видел сейчас, было сосудом. Интересный, детализированный сосуд. Он прикоснулся пальцами к стеклу, к отражению своих губ. Они выглядели бледными. На виске красовалась аккуратная повязка, которую Мелани наложила вчера. Зубная щётка оказалась следующей загадкой. Он изучил её, затем тюбик с пастой. По логике вещей... Он выдавил полоску пасты на щётку и сунул её в рот, начав водить ею по зубам с серьёзным, сосредоточенным видом. Мятная пена заполнила рот. Новое ощущение. Резкое, покалывающее. Неприятное, но, кажется, очищающее. Он сплюнул, как видел в смутных обрывках человеческих воспоминаний, застрявших в этом теле, и уставился на белую пену в раковине. Когда он вышел на кухню, там пахло чем-то тёплым, маслянистым и обжигающе аппетитным. Мелани стояла у плиты. —Садись. Я решила, что тебе нужны калории. Яичница с беконом. И тост. Он сел за стол, заняв ту же позицию, что и вчера вечером: спина прямая, руки на коленях. Он наблюдал, как она ловко переворачивает яйца на сковороде, как намазывает маслом подрумяненный хлеб. Каждое движение было эффективным, лишённым суеты. Как у хорошего солдата, но на другом поле боя. Тарелка опустилась перед ним. Ярко-желтые желтки, похожие на миниатюрные солнца, полоски бекона, кусок хлеба. —Ешь, пока горячо. Он уставился на еду. Приёмы пищи были ему знакомы теоретически. Он наблюдал за Винчестерами. Но делать это самому... Он взял вилку, сжал её в кулаке, как кинжал, и ткнул в желток. Жидкий желток вытек, растекся по тарелке. Кас нахмурился. Мелани, доедавшая свой тост, прикрыла рот рукой, но плечи её слегка задрожали. —Вот так, — сказала она, взяв свою вилку и показав ему, как её держать. — И не нужно с такой силой. Это не враг. — Всё может быть врагом, если потерять бдительность, — серьёзно возразил он, но попытался скопировать её хватку. Получилось чуть лучше. Он отломил кусок тоста и отправил его в рот. Хруст. Рассыпчатость. Потом вкус масла и тёплого хлеба, растворяющегося на языке. Это было... приятно. Насыщенно. Он закрыл глаза, сосредоточившись на ощущениях. Затем попробовал яичный белок. Другой вкус, другая текстура. Бекон — солёный, хрустящий, жирный. — Ну как? — спросила Мелани, наблюдая за его почти научным подходом к еде. —Интересно, — сказал он снова, и в его голосе прозвучала та же нота, что и вчера за чаем. — Это процесс преобразования органической материи в энергию. Но он также... вызывает сенсорный отклик. — В просторечии это называется «вкусно», — улыбнулась она наконец по-настоящему. Это преобразило её лицо, стёрло с него усталость. —Вкусно, — повторил он, кивая. — Да. Это вкусно. Спасибо. Он ел медленно, тщательно, пока тарелка не опустела. Чувство тяжести в желудке было новым и немного тревожным, но также и свидетельством наполненности. Не той, прежней, благодатью, а чем-то земным, грубым, но реальным. — Мне нужно на работу, — сказала Мелани, забирая тарелки. — Дневная смена. Ты останешься здесь. Не открывай дверь никому. Не выходи. Телевизором пользоваться умеешь? Он посмотрел на чёрный экран. —Теоретически. Она вздохнула, взяла пульт и включила телевизор. Экран ожил, залился яркими красками утреннего шоу. Кас отпрянул, как от внезапной атаки. Шум, быстрая смена картинок, навязчиво-весёлые голоса... —Это... слишком, — сказал он, морщась. —Ладно, — Мелани выключила звук. — Смотри без звука. Или не смотри вовсе. Вот книги. — Она махнула рукой на полку. — Читать умеешь? — Я знаю все языки, когда-либо созданные человечеством, — ответил он просто, без хвастовства. Она на секунду замерла, изучая его. —Правда? —Да. —Тогда прочти что-нибудь. Чтобы занять мозг. А мне нужно идти. Он видел, как она нервничает, оставляя его одного. Её пальцы теребили ключи. —Я не причиню вреда твоему жилищу, — заверил он её. —Дело не в этом, — она покачала головой. — Просто... ты в неизвестной ситуации. Как я вчера. Будь осторожен. С собой. Вот. — Она сунула ему в руку свой старый, потрёпанный мобильный телефон. — Мой номер единственный в памяти. Если что-то случится — нажми эту кнопку, потом зелёную. Понял? Он изучил устройство, затем кивнул. —Понял. Она ещё секунду постояла на пороге, словно собираясь что-то сказать, но лишь махнула рукой и вышла, щёлкнув замком. Тишина, наполненная уличными шумами из-за окна, снова опустилась на квартиру. Но теперь она была другой. Вчера он был беспомощным пациентом. Сегодня он был... гостем? Заключённым? Он не знал. Кастиэль подошёл к книжной полке. Его взгляд скользнул по корешкам. Медицинские атласы, учебники, несколько романов. Его пальцы остановились на тонкой книге в тёмно-синей обложке. «Стихотворения» Эмили Дикинсон. Он вытащил её и сел на диван. «Я Никто! А ты? Ты тоже Никто? Тогда нас двое — не болтай! Знать, прочтут — и выставят, ей-ей!» Он читал строчку за строчкой, и странные, сжатые до алмазной твёрдости строки женщины, жившей в затворничестве, отозвались в его собственной пустоте. Она писала о бесконечности, о надежде, о боли — вещах, которые он знал, но никогда не выражал такими словами. Человеческие слова были такими хрупкими и такими сильными одновременно. Он отложил книгу и подошёл к окну, осторожно раздвинув штору. Внизу кипела жизнь, которую он так часто наблюдал свысока, но в которой никогда не участвовал. Люди шли, спешили, разговаривали по телефонам, смеялись. У каждого было направление. Цель. Пусть мелкая, бытовая, но их цель. «Для чего я, если я не могу летать?» Вопрос висел в воздухе. Он повернулся и его взгляд упал на оставленную Мелани на столе чашку. Рядом — крошки от тоста. Следы простой, земной жизни. Жизни, которая сейчас делилась с ним своим пространством, своей едой, своим покоем. Он не чувствовал крыльев. Но он чувствовал тяжесть тела, вкус соли на языке от бекона, шершавость бумаги под пальцами. И тихий, едва уловимый отголосок чего-то нового внутри пустоты. Не команды. Не цели. А... вопроса. Желания понять. Желания приспособиться. Он подошёл к телевизору и снова включил его, но уже на канале с тихими, медленными кадрами природы. Вид океана, накатывающего на берег. Ритмичное, вечное движение. Кастиэль сел на пол перед экраном, скрестив ноги по-турецки, и уставился на воду. Он пытался ощутить в себе тот же ритм. Вдох. Выдох. Сердцебиение. Глухой удар, отмеряющий время его нового, земного существования. Он был солдатом без армии. Ангелом без неба. Но сейчас, в этой тихой комнате, пахнущей кофе и мылом, он был просто Кас. И этого, возможно, пока что было достаточно.