10

Пак Исыль вышла из деспансера, и мир показался слишком ярким, слишком живым. И смешным — потому что на фоне того, что только что было, он был неуместным. Воздух — хлёсткий, вечерний, прохладный. Но мурашки, пробежавшие по коже, были не от холода. Они были от памяти. От поцелуя. Нет. Не так. Чёртовски желанного поцелуя. Он не прошёл, не исчез, не растворился. Он остался на губах Исыль, на нёбе, в горле, в дыхании. Словно она проглотила его — и теперь он пульсировал где-то в её центре. Боже мой, он всё ещё был в ней. Она споткнулась — каблук скользнул по плитке, тело дёрнулось, непослушное. Проклятая юбка с воланами, проклятая вязкость в ногах и размякшие мышцы, которые всё ещё не отпустили его прикосновения. «Это не усталость», — подумала Исыль, ловя равновесие, чтобы не упасть. — «Это злость». Потому что ей было хорошо. Так хорошо, что становилось мерзко. Так хорошо, что в голове что-то треснуло — и больше не сходилось. Так хорошо, что хотелось содрать кожу — потому что как вообще такое могло случиться из-за него?! Она коснулась губ тыльной стороной ладони — будто проверяя, всё ли ещё это она. Не стали ли губы чужими. Теми, которые ласкал Мин Юнги, которые он попробовал и сделал частью себя. А потом — голоса. Противные, резкие, как звуки в операционной, когда уже без анестезии. — Ты серьёзно думаешь появиться на вечеринке? Богиня прикосновений без разрешения, жрица чужих мужчин и претензионного дна — Нам Валли. А с ней — пара вырезок из глянца: безвкусные, громкие, в шмотках с распродажи и с взглядами гиен, выискивающих слабые места. Одна из них рассматривала губы Исыль. Не глаза. Не фигуру. Именно губы. Бля. Следы? Или просто то самое выражение — выжатая и зацелованная до дна? Исыль втянула воздух, сжала челюсть, выпрямилась — и натянула на лицо тот самый взгляд, кажется, ещё с детства: равнодушие, презрение, молчаливое «вы мне не ровня». Но Валли не остановилась. — Я, кстати, хотела извиниться. За те слова. — О, как мило. Я прямо тронута. — Потому что они были слишком мягкими, — улыбнулась она, прижав ладонь к груди, и когда продолжила, улыбка исчезла. — Для такой холодной суки. Исыль сделала вид, что заинтересовалась, чуть прищурившись. Просто смотрела на девушку, как на биологическую угрозу. Тот тип, который изучают в лабораториях — как форму гнилого эго, обёрнутую в брендовую кожу. А потом кивнула. — Спасибо, — голос Исыль был медовый, с сахаром, но сахар хрустел, как стекло. — Я всегда ценю, когда мой диагноз озвучивают вслух. Экономит время. Её взгляд скользнул по Валли, по её подружкам, по блеску в их глазах — любопытству, неприязни. Нет взгляда хуже, чем тот, который тебя не видит — но жаждет сломать. — Но с другой стороны… — Исыль сделала полшага ближе, её голос опустился ниже, почти ласковый. — Можешь называть меня сукой сколько угодно. Но, по крайней мере, я не вылизываю остатки с чужих губ. Глаза Валли вспыхнули — словно её впервые ударили словом по уху. Кто-то из компании удивлённо выдохнул. — Ты бездушная! — Валли больше не играла, голос оголился до правды. — Ты не создана для любви. Ты — ошибка, Пак Исыль! Поломанная кукла без сердца! Когда Тэхён узнает, какая ты гнилая внутри — он вернётся. Вернётся ко мне, тупая ты шлюха! Слова — как выстрелы. В лицо. В живот. Обидно? Нет. Это привычно. Но когда другая женщина — не мужчина, не система, а именно женщина — ставит под сомнение твою женственность, твою способность быть чувствительной, любимой, нужной, — это не обида. Это плевок в лицо. Тогда хочется убивать по-настоящему. Не абстрактно. И самое неожиданное — после всех лет, после сотен пустых фраз, после всего, что Исыль уже успела пережить и забыть, — именно эти слова. Именно сейчас. Почему-то имели значение. — Знаешь, я всегда подозревала, что ты ядовитая, Валли, — сказала Исыль тихо, почти безразлично, словно речь шла о лишней ложке сахара в кофе. А у неё, между прочим, была несовместимость с сахаром. — Но даже я не думала, что твой яд такой… дешёвый. Без вкуса. Без достоинства. Она приблизилась на полшага, наклонилась к ней почти лениво. — А знаешь, что самое болезненное? Не то, что ты меня презираешь. А то, что ты, похоже, правда веришь, будто тебя можно вернуть, как посуду с чеком. Словно ты — товар. И что любовь Тэхёна — это вопрос лояльности, а не сердца. Мне тебя жаль. Потому что даже твоя злость — второстепенная. Как и ты. И тогда — жест. Без пафоса, без агрессии. Средним пальцем — легко провела по щеке, утирая слезу, которой не было. Потому что она не плачет. Никогда при других. Валли раскрыла рот, но ничего не сказала. Молчание — самый худший приговор, потому что там уже нечего извергать. Исыль ушла, оставляя их позади, но внутри — не стихало. Пульс накатывал волнами, словно по спине били молотком. В голове — мигало, скрипело, отталкивалось и снова возвращалось, обломками: «Не создана для любви. Поломанная. Гнилая внутри». Она бы рассмеялась, если бы это не было, чёрт возьми, так правдоподобно. А может, даже смешно. В смысле — трагедия всегда немного комична, если смотреть под правильным углом. Потому что, а если правда? А если Тэхён… просто хочет что-то почувствовать? Не кого-то — а хоть что-нибудь. Острые ощущения. Странные. Лаконичные. Ненастоящие — но эффективные. Потому что Исыль — это ведь не про тепло. Не про уют. А заведующий… Юнги. Боже, как он смотрит. Он умеет смотреть так, будто видит насквозь и с интересом изучает трещины. А может… просто играет? Потому что интересно, сколько ещё выдержит эта кукла с вывернутым механизмом, которая не пищит, когда её скручивают. Может, ему и правда просто любопытно — сколько ещё она выдержит. Потому что все слова Валли вдруг сложились в одно целое — в то, что она так не хотела признавать: может, она и правда испорченная. Не поломанная — нет. Поломанное можно склеить. А испорченное — воняет. Как сыр, который слишком долго лежал и теперь его выдают за деликатес. Хотя на самом деле — это яд. Может, даже любовь — это про свежесть и вкус. Но точно не про неё. И тогда — это страшное понимание, ударило в голову с такой резкостью, будто она на миг потеряла равновесие и провалилась внутрь себя: всё то, что кто-то когда-то называл в ней красивым, нежным, восхитительным — было шуткой. Над ней. Плохо продуманной репликой в пьесе, которую давно закрыли из-за плохих рецензий. Гул мотора разорвал тишину, и на повороте что-то ослепило — две фары. Машина остановилась у тротуара, стекло опустилось. — Ты сбежала, — сказал доктор Мин ровно, без возмущения, но в его голосе что-то треснуло. Может, зуб. А может, доверие. — Я не сбежала, — Исыль возмущённо вскинула бровь. — Я просто ушла первой, потому что… — она на миг замолчала, сжимая губы. — Ладно, сбежала. Считайте это прямым сигналом: мне не очень хочется вас видеть. Заведующий посмотрел на неё внимательнее. В темноте она казалась ещё меньше, ещё тоньше. Но внутри — каменной. Привычной. Закрытой. Любимый стиль защиты — немного колючий и очень структурированный. — О, прекрасный намёк, — он слегка наклонил голову. — Хорошо, что я вообще не умею их читать. — Я знаю, — кивнула она. — Поэтому скажу прямо: езжайте дальше, потому что если мы продолжим, я потом доведу себя до статуса гипергликемической комы. Он чуть улыбнулся. Точнее, дёрнулся уголок рта — как у собаки, которая ещё не решила, кусать или лизать. — О, значит, я не просто раздражаю, я ещё и диагнозы провоцирую. Впечатляет, — сказал он, подмигнув и уперевшись локтем в окно. — И что теперь? — добавил он, лукаво сощурив глаза. — Теперь? — задумчиво переспросила Исыль. — Теперь я ухожу. Потому что не хочу выглядеть как сюжет плохого фильма: «она убегает, но на повороте её настигает он — единственный, кто знает, как болит её середина». — Я, конечно, не знаю, — голос заведующего изменился, стал до неприличия откровенным, на грани чего-то неизвестного. Он резко толкнул дверь и вышел из машины — взрывом, будто эти слова давили изнутри и им больше некуда было деваться. Металл двери хрустнул за ним, как раздражённое сердце, не выдержавшее ещё одной неопределённости. Исыль на шаг отступила — инстинктивно. Не от страха, а от неожиданности. Она не ожидала, что именно эти слова сорвут стоп-кран у него в груди. — Я следил за тобой. Хотя, если честно, я вообще не отвожу глаз. Но мне хватило одного раза — увидеть, как ты смотришь на своё отражение и не дышишь. Наверное, выбирая, какую версию себя сегодня показать людям: независимую или бесчувственную, — он не отводил взгляда. Наоборот, сделал ещё полшага ближе, словно хотел набить этими словами воздух между ними, сделать его плотным, невозможным для побега. — Я правда не знаю, как болит, Исыль. Но, чёрт возьми, я видел. Это выбило воздух из её груди. Как неожиданно тёплый глоток после долгой жажды — такой, от которого сводит желудок, потому что он не привык к хорошему. Она нервно облизнула губы — как человек, у которого под кожей уже мигает тревога: ещё секунда — и где-то замкнёт. — Вам интересно, да? Как долго я ещё продержусь в режиме «холодная сука»? — Исыль сделала шаг назад — не как отступление, а как жест, чтобы не ударить словами прямо в лицо, а прицелиться точнее. — Возьмём нестабильную, дадим ей немного внимания, посмотрим, упадёт ли она быстрее, чем загорится? Интересная игра? Лучше эксперимента? Ну тогда идите, пожалуйста, к чёрту. Или в архив своих женщин с потенциалом к отчаянию. А меня оставьте. Заведующий не сразу ответил. Он посмотрел на неё так, словно видел уже не ту, что стоит, а ту, что падает — красиво. С размаху. С гордостью. С расправленными плечами. — Нет, мне, блядь, не интересно, Исыль. Мне больно, — его взгляд не был ни просящим, ни обвиняющим — он просто держал её. — Потому что я только что видел, как ты уходишь — вся, как архитектура руин. Таких сложных женщин не создают для уничтожения, а тебя создали. И ты всё равно стоишь. Это — красота. Красота, которую невозможно закрасить или втиснуть в чью-то постель. Красота, которую либо терпят, либо изучают. Либо любят — пока сами не сломаются. А я хочу терпеть. Хочу изучать. Хочу ломаться. Но, клянусь, я не позволю тебе делать это в одиночку. Молчание повисло — горькое, вкусное, невозможное. Исыль облизнула губы, чувствуя, как кожа на них всё ещё слегка пульсирует, припухшая — хотя давно должна была остыть. Она смотрела на доктора Мина с той странной пустотой в груди, которая появляется только тогда, когда кто-то говорит именно те вещи, которые всю жизнь хотелось услышать. И это понимание приходит только после услышанного. Но даже слыша собственный треск, Сыль не может ломаться на его глазах. Не способна позволить себе это — не из желания, а из невозможности, которая не зависит от её воли. — Сейчас должен быть тот момент, — она сложила руки на груди, чуть приподняла бровь, — когда вы скажете: «садись», а я скажу: «нет», но на самом деле втайне надеюсь, что вы скажете это ещё раз. — Нет, — сказал он, не отводя взгляда. Его голос был таким ровным, что казалось, сейчас он заговорит о хирургических швах или температуре в реанимации. Но в глазах — нет, там было другое. — Ты не скажешь мне «нет». Но перед этим я хотел бы объяснить, почему твой ответ именно такой. Потому что, как ты помнишь, я слишком настойчив. Потому что даже когда хочешь меня убить — ты не уходишь. Потому что я для тебя — как привычка, только хуже. Потому что со мной ты уже не прячешь глаза. И потому что, чёрт возьми, со мной тебе слишком легко дышится. А ты привыкла ненавидеть, когда легко. Ого. По многим причинам. Во-первых, это наглая ложь. Во-вторых, ему бы лучше заткнуться. И, в-третьих — лгуньёй здесь остаётся только она. Исыль медленно моргнула. Словно эта фраза была слишком честной, чтобы сразу вписаться в реальность. Словно кто-то неосторожно вытащил её страх и поставил на подоконник — на обозрение. И она просто стояла. Посреди улицы. Посреди собственной необъявленной тревоги. Посреди себя — такой, какой быть не хотелось, но и вырасти во что-то другое не вышло. Неудобная. Неуместная. Сорванная, как афиша, что больше не держится на гвоздях. И очень, очень живая — что раздражало сильнее всего. Потому что хотелось быть удобно мёртвой — без риска, без боли. И взгляд заведующего скользил по её профилю, он улыбнулся краем рта. Так, будто всю жизнь оперировал чужие сердца, а своё давно держит в банке на полке — запаянное, стерильное, отложенное как экспонат. И именно в этот момент ей захотелось закричать. От дикого ощущения, что эту банку он сейчас — нет, не отдал ей — просто показал. Мол, вот. Смотри. Если осмелишься. — Ну и чёрт с вами, — пробормотала Сыль, скривив губы, будто вгрызлась в лимон. Подошла к машине, села — резко, с характером, как кот, который делает вид, будто устраивается на коленях не потому, что хочет тепла, а чтобы выразить пренебрежение и напомнить. Плюхнулась в сиденье, выдохнула, наблюдая, как заведующий занял место водителя. — Можно сделать вид, что я села, потому что устала, а не потому что боюсь вашего выражения с рентген-зрением. Договорились? — Не договорились, — ответил доктор Мин. — Но я буду молчать. Машина тронулась плавно, без рывков. За окнами мир был размытым. Внутри — слишком чётким. — А я не буду молчать, — вздохнула Исыль и, оторвав спину от сиденья, повернулась к мужчине. — Потому что вся эта ситуация… ну, это же абсурд, правда? — она обвела указательным пальцем вокруг. — Я и вы. Девушка — воплощение прекрасного, и мужчина — с больным плечом и кризисом среднего возраста. Мы же несовместимы, резус-конфликтные, — Сыль махнула рукой, словно рисуя невидимые графики. — И если мы проигнорируем законы природы, это может привести к катаклизму, глобальному хаосу, массовой путанице во Вселенной и, возможно, полному коллапсу цивилизации! — Ты ещё забыла про разрыв пространственно-временного континуума и вероятность термоядерной сингулярности, — серьёзно добавил доктор Мин, цокнув языком, будто действительно был недоволен тем, что она упустила эти детали. — Думаю, то, что ты села в мою машину, спровоцировало квантовую нестабильность, и она уже начала собираться во фракции. — Вы уже не перегибайте, — фыркнула Исыль и снова откинулась на спинку сиденья. — Меняем тему. Но после всего этого не смейте начинать спрашивать про детские травмы или проблемы с родителями. — У меня нет проблем с отцом, — ответил он, не отводя взгляда от дороги. — Мой отец умер, когда мне было семнадцать. Так что, в принципе, я не успел ему надоесть. Зато я хорошо знаю про твоего отца, так что, думаю, ты выиграла эту партию. — А вот с мамой был период. Я часто таскал из её сумки витамин C. Кстати, — сказал он, роясь в бардачке между сиденьями, — хочешь? Он вытащил целую упаковку — с ярко-жёлтыми конфетами. Исыль автоматически отбила его руку — не грубо, но чётко. Её лицо словно подмёрзло, что-то щёлкнуло в механизме «защита». Потому что там, где он упомянул её отца, у неё уже включилась внутренная сирена. — Значит, это объясняет вашу агрессивную потребность тянуться к людям, будто они — запрещённая вещь из маминой сумки? Юнги слегка повернул голову, скользнул по ней взглядом, в котором читалось: серьёзно? — По крайней мере, я учился воровать красиво. Теперь умею аккуратно доставать сердца бессердечных девушек, не повреждая фасад, — сказал он тихо, почти небрежно, но в каждом слове была внимательность. Исыль на мгновение застыла — внутри всё сжалось, как кожа от резкого холода, хотя кондиционер был выключен. Не от температуры — от того, как он посмотрел. Словно увидел не лицо, а отверстие в стене, сквозь которое течёт её настоящее — обнажённое, уязвимое. — Это было поэтическое оскорбление? — Это была попытка обнять тебя словами. Она коротко вздохнула, будто подавилась словом «попытка». Потом медленно облизнула губы. Теперь — не нервно, не рефлекторно. — Ты устала, да? — тихо добавил заведующий, наблюдая за ней. Потому что Исыль говорила слишком много, слишком абсурдно, слишком искренне — а это с ней случалось только тогда, когда внутри сорвало пробку. — Я просто… — она уставилась в лобовое стекло, словно пыталась сбежать глазами в те огни, что ускользали от машины, как стыд, как признание, как слова, которые только что были на языке, а потом выветрились — растворились, как духи на чужой коже. — Иногда я не знаю, что делать с собой, когда меня видят такой… истощённой. — Ничего. Ничего не нужно делать, Исыль, — сказал доктор Мин. — Совсем ничего. Она резко повернулась к нему, прищурившись. — Кстати, — добавила она слишком уж равнодушно, чтобы это было по-настоящему равнодушно, — у меня аллергия на дешёвую сентиментальность. Так что прекратите. — Хорошо. Но держись, потому что дальше будет хуже: я планирую сказать ещё что-то искреннее. — Господи, может, мне лучше выпрыгнуть на ходу… — бросила она с полусмешком, звучащим как попытка замаскировать собственное сердцебиение. Но вместо дверей — села глубже в кресло. Словно устроилась поудобнее в собственной уязвимости. Втянула воздух, расправила плечи и позволила себе дышать. Не полной грудью — ещё нет, но уже не укороченно, не на выживание. Потому что знала: если Мин что-то и скажет — это будет не красивым, не комфортным. И уж точно не сделает её лучше. Но будет настоящим. А она, чёрт возьми, уже созрела для настоящего. — Знаешь, — заговорил он не из пустоты, а после тишины, сжавшейся между ними, как пружина. — Есть вещи, которые я хотел бы сказать, но боюсь поспешить. Но ты, Исыль, выглядишь так, будто тебя давно никто не касался словом. Без желания что-то из тебя вылепить, или превратить тебя в трофей, или разрезать так, чтобы наконец проступила боль. Ты похожа на человека, которого многие любили за идеальность, недосягаемость, эмоциональную сдержанность. За дистанцию, которую ты всегда держишь между собой и миром. Но никто не сел рядом и не спросил, почему эта дистанция такая точная — до миллиметра. Словно если кто-то подойдёт на миллиметр ближе, всё рухнет. Но я хочу сказать, что ты ранишь себя сама — больше, чем другие люди, если будешь продолжать так жить. Потому что тебе, наконец, нужно выбрать себя. Исыль не пошевелилась, но тело отозвалось, как катушка под током: лёгкой судорогой мышц вдоль спины, в пальцах — тянущей болью, словно что-то разомкнулось. Губы сжались. Потом немного разошлись. И снова сжались. Она знала: так бывает только тогда, когда слова задевают те места, где всё уже разорвано — просто давно упаковано в аккуратные внутренние архивы. — Вы всегда так разговариваете с людьми? — пробормотала она устало, но с лёгким вызовом. — Будто в каждом есть смысл, если долго томить на медленном огне? — Только с теми, кого не хочется есть сырыми. Она повернулась к нему с выражением «ну вот опять», но всё же фыркнула, прикрыв ладонью рот: — Господи. — Что? — У меня сломан фронтальный контекст. Вы говорите — я слышу сексуальное. Доктор Мин хмыкнул, но это был не насмешливый звук, а скорее довольное признание. Он сидел, слегка сместившись вбок, опираясь ладонью на коробку передач — длинные пальцы ритмично, неосознанно барабанили по пластику, будто что-то отсчитывали. Время? Её дыхание? — Может, тебе просто хочется, чтобы кто-то тебя не съел. А оставил. Даже недоготовленную. — Оставил? — В холодильнике. До утра. И не выбросил, даже если немного прокисла. — Это был самый отвратительный романтический образ в моей жизни, — ответила она, но взгляда не отвела. В груди вдруг что-то сжалось — не больно, просто… живо. — А ты улыбнулась. Она действительно улыбнулась — боком, криво, словно её мимика была собрана из старых механизмов, которые разучились двигаться. — Это просто мимический спазм от стресса. Не путайте с эмоциями. — Разумеется. Я врач. Я различаю. Синдром псевдоулыбочной дисфункции. Редкий случай. Прогрессирует при длительном контакте с привлекательными мужчинами. Знаешь кого-нибудь такого рядом? Он не смотрел на неё — взгляд держал вперёд, но его рука, лежавшая на коробке передач, медленно поднялась, и указательный палец ткнул ему в грудь. Жест вышел настолько буднично-смешным, что даже он сам удивлённо посмотрел на палец, словно тот его предал. — Вы слишком хороши в этой глупости, знаете? — фыркнула Сыль, сдерживая смех. — Ну, кто-то же должен быть в этом экспертом. Так что всё-таки я знаю одного симпатичного врача, который может принять тебя в стационар. Уход — бережный. Температура — стабильно приятная. Объятия — круглосуточно. Плечи Исыль дрогнули от смеха — тихого, неброского, но настоящего. И тишина — но не пустая, не напряжённая, а такая, в которой хочется остаться ещё на пару минут, ничего не говорить и всё равно быть вместе. И на мгновение, в этом неудобном углу чужой машины, среди мелкой тишины между двумя пострадавшими от жизни организмами, Пак Исыль подумалось: может, в этом мире ещё есть вещи, которые греют. Даже если она внутри немного «прокисла». — А вы… верите, что я могу что-то чувствовать? — вдруг спросила Сыль. Не из головы — где-то из шейного позвонка, из того места, где всегда дрожит, когда больно. Голос прозвучал почти не её, будто сорвался с полки, где давно лежал пыльный и ненужный. — Я не верю, я знаю, поверь мне, — сказал заведующий. И в этот раз не прятался за иронией или профессиональной сдержанностью. — Ты чувствуешь. Просто не позволяешь всем это видеть. — А ещё вы говорили — никому не доверять. Помните? — Исыль слабо фыркнула, подняла бровь и, опершись локтем о дверцу, прижалась плечом к окну, глядя на людей, переходящих дорогу. — Ты моя умница. Всё запоминаешь. Поэтому я и говорю: не ходи на ту вечеринку. — Ого, — сказала она, оборачиваясь к нему с той улыбкой, которая появляется раньше, чем ты её разрешаешь. Неожиданно, почти неконтролируемо. — Это сейчас был «взрослый в комнате»? Или просто акт ревности? — Это сейчас был мужчина, который не хочет выглядеть старым дедом, когда потом скажет тебе: «А я же предупреждал», — ответил он, меняя интонацию и поднимая указательный палец, будто начинает лекцию. Но на лице — едва заметная игра. — Так что это медицинский совет, а не какая-то хрень из TikTаkа. Она снова улыбнулась, не удержавшись, и в этот момент, ожидая зелёного света, доктор Мин слишком внимательно смотрел на её улыбку, что немного её смутило. — Вы сейчас, кажется, только что оскорбили всю молодёжь, — поджала губы, пытаясь скрыть улыбку, но глаза уже светились. Внутри — маленький взрыв тепла. — Умоляю, давайте до конца дороги помолчим. У меня уже нет сил с вами словесно бороться. — Бороться? С чем я последние пару лет борюсь, так это с изжогой. С женщинами… как-то не доводилось. — И как успехи? — С изжогой? Прогрессивное поражение. Но с тобой интереснее. — Вы сейчас философствовали или пытались соблазнить? Заведующий чуть повернулся к ней, на мгновение посмотрел — будто что-то проверяя. А потом мягко, почти с улыбкой, бросил: — А разве одно исключает другое? Но если второе — то я катастрофически устарел. Если первое — то… я всё равно катастрофически устарел, только грустнее, — произнёс доктор Мин тем самым своим тоном: будто всерьёз, будто между прочим, с той характерной лёгкой растяжкой в конце, которая всегда выдавала в нём иронию, неотделимую от усталости. — Но всё же я делаю это успешно, — Он остановил машину у её дома, замолчал на секунду, словно давая словам осесть. — Хотя, признаюсь, ладони немного потеют. Губы доктора Мина слегка дёрнулись в улыбке — тонкие, почти незаметные морщинки в уголках глаз сказали больше, чем само выражение лица. Исыль тихо засмеялась. Впервые — не в защиту, не в протест, не в попытке устоять. А просто так. Доктор Мин смотрел на неё так, как смотрят на пациентов, которых нельзя вылечить — но очень хочется. И не из-за долга. А просто хочется. — Мы приехали, — сказал заведующий, не глуша двигатель. Исыль медленно кивнула, но не вышла. — Это тот самый момент, где я должна была сказать «спасибо» и сбежать, — пробормотала она, оглядываясь на дом. — Но… ноги почему-то не слушаются. — Я могу выписать направление. На «ещё немного не убегать». — Знаете, я вам не верю, — сказала Сыль с лёгким раздражением и подозрением. — Я не хочу верить вашим словам обо мне. Возможно, вы первым будете умолять остановить наш маленький эксперимент, — говорила она, молча стреляя взглядом прямо в точку между его челюстью и совестью. — Точно буду умолять. Но не останавливаться. — Тогда будьте осторожны. Я проверю. — Так проверь, — ответил доктор Мин, и в его голосе появился тот низкий, бархатный надлом, который всегда звучал чуть глубже слов. — Я не сломаюсь. — Это мы ещё посмотрим, — улыбнулась Сыль, и её голос наконец стал её. Тот самый — с надорванным тембром и фирменной смесью насмешки, благодарности и усталости. — Спасибо за… — она на мгновение запнулась. — Что это вообще было? — За поездку? — мужчина смотрел на неё как всегда, не скрывая, насколько пробивным был его взгляд; смотрел так, будто видел не лицо, а пульс под кожей. — И если ты сейчас не уйдешь… — добавил медленно. — Я сделаю одну очень ужасную вещь. Исыль ничего не ответила. Даже не пошевелилась. И не понимая, зачем рискует, захотела увидеть, что именно он собирается сделать — и столкнётся ли это «ужасное» с её губами. И для дерзкого Мин Юнги это стало сигналом. Очень сомнительным, но… достаточным. Он больше не спрашивал, наклонился к её ногам — не резко, не напряжённо, а с той точностью, с какой двигаются мужчины, которые давно уже это представляли. Ладони доктора Мина стали тёплыми фиксаторами на её бёдрах — медленно, целенаправленно, так, будто он хотел не удержать, а запомнить. И в тот же миг Сыль резко вдохнула, как в тот момент, когда исчезает воздух. Дёрнулась, но не убежала. Его дыхание — тёплое, горячее, с тенью намерения — коснулось её сквозь ткань выше колена. Это было как удар током, как внутренний излом. Она посмотрела вниз, но не видела его лица — только тёмные волосы, щекочущие кожу сквозь тонкую ткань. И она не отстранилась. И это стало самым громким согласием. Ткань скользнула вверх, кожа осталась беззащитной. И Юнги подул ещё раз — уже прямо на открытую часть. Горячим воздухом. Обещанием. Предупреждением. Грудь Сыль застыла на вдохе, глаза чуть расширились, тело выпрямилось. Заведующий поднял взгляд и увидел всё это. Как в её глазах тлеет страх — но не страх перед ним. Страх от того, что она не хочет останавливаться. И в ней ни одной, блять, тени сопротивления. Только напряжение и согласие, которое Сыль ещё не успела осознать. А доктор Мин повёл губами выше. Медленно, неспешнно, поднимаясь по коже пальцами, дрожащие не от сомнения, а от осторожности. Её кожа была тёплой, уже слегка влажной, предательски чувствительной — настолько, что каждое касание казалось слишком громким. Когда Исыль, будто бессознательно, развела ноги — не демонстративно, — он впился губами в её бедро. Его рот присосался к коже плотно, ощутимо. Сначала губы втянулись в мягкое напряжение — кожа чуть подалась, разогретая, чувствительная, будто ждала. Потом заведующий слегка втянул воздух, создав вакуум между своими губами и её телом. Засос вышел не случайным, не лёгким. Он оставлял его осознанно, нажимая, втягивая, будто вырезая. Он держал — несколько долгих, горячих секунд, чувствуя, как её тело дрожит. Как пальцы судорожно сжимают край сиденья. И затем — медленно — оторвался. Кожа под губами доктора Мина уже изменилась — винное, бордовое пятно, тёплое, слегка пульсирующее, как живая метка. — Иди домой. И подумай. Не обо мне, не о нас — о себе. О том, действительно ли ты хочешь на эту блядскую вечеринку. И действительно ли тебе всё ещё нужно что-то доказывать тем, кто тебя не знает. Голос мужчины изменился — хриплый, глубокий, с этим непрошеным мягким шипением, которое бывает только тогда, когда внутри кипит. А Исыль сидела — молча, неподвижно, но зрачки дрожали. И щёки, и шея, и линия живота — всё пылало, будто после удара. — Иди, — повторил заведующий, придерживая её пальцами за горячую щёку. — Потому что если ты останешься ещё на минуту, я попытаюсь исправить то, что нельзя исправлять в машине. А я — врач. Я всё-таки должен хоть где-то оставаться профессиональным. Исыль вдохнула, взглядом обвела его лицо — скулы, глаза, губы, которые только что оставили метку на её коже. И потом молча вышла, но не убежала. Немного переступая через себя. Немного глотая воздух. Немного оставляя сердце на сиденье чужой машины. И переступила не порог дома — а себя. И в этом движении было всё: не-готовность, не-знание, не-определённость.

***

Исыль долго лежала. Просто лежала — не моргая, не дыша слишком глубоко, не двигаясь, потому что казалось: любое движение сейчас активирует какую-то волну, которая накроет. Уже накрыла… просто ещё не всю. В комнате было тихо — так тихо, что тишина буквально давила. Лёжа на кровати, она позволила себе только одно: зависнуть. Потому что не знала, куда смотреть. В пол? В шкаф? В себя? В себя было опаснее всего. Поэтому Исыль, бросив взгляд на своё бедро — туда, где нагло осела метка заведующего, словно она не человек, а служебный документ. Достала телефон, и пальцы, всё ещё выбитые из ритма, набрали короткое сообщение. Сухо, быстро, по делу. Ни одного смайла — только пульс изнутри, спрятанный между строк. Пак Исыль: это похоже на трупное пятно. требую денежную компенсацию на медицинскую помощь, чтобы от этого ужаса избавиться как можно быстрее. тот, что на тройку с натяжкой: это называется «субъективная эстетика». по-моему, я, наоборот, всё очень органично оформил. мог бы поставить его выше. но я — джентльмен, поэтому всё в рамках медицинской этики. Пак Исыль: у вас очень странное понимание этики. и ещё хуже — маркировки. если завтра с меня слезет кожа, я подам в суд. тот, что на тройку с натяжкой: уточни характер иска: — за сердечную травму или за невыносимую телесную привлекательность? А потом до нее дошло, почему он это сделал. Больной, самодовольный подонок умышленно поставил метку именно туда — перекрыв Тэхёну доступ к ее бедрам, даже в коротком платье. Мол, не трогай – занято. Исыль слегка сжала челюсти, но не сломалась. Лишь растянула уголок губ в той самой улыбке — лезвие под кожей. Потом она достала свои новые — чёрные, с максимальной плотностью — силиконовые перчатки. Толстые и грубые настолько, что могли бы соскрести с поверхности не грязь, а кожу. Они натягивались с характерным хрустом — так, словно предупреждали, при какой именно температуре сейчас кипит её гнев, разлитый по пальцам.

***

Голый торс Пак Чимина блестел после душа — было видно, что полотенце ему давно надоело: несколько капель всё ещё стекали с влажной шеи вниз по ключицам, собираясь в ямке у грудной кости. В комнате царил тот самый уровень беспорядка, который Чимин считал «контролируемым»: худи на спинке стула, носки — в кармане, недопитый смузи — на подоконнике, рядом с гантелей, которую он взял, потом презрел и отложил «на потом», которое так и не наступило. Зеркало в углу было покрыто отпечатками пальцев, на кровати — одеяло, свернутое в форму драматического лебедя. Повсюду стоял лёгкий запах цитрусового геля для душа, смешанный с остатками парфюма — тёплым, слегка сладковатым, как его улыбка после лжи. А врал он до хуя. В руках у него дротики: маленькие, острые, ярко-красные. Он бросал их в дартс с таким видом, будто собирался попасть во что-то, что нанесло ему личное оскорбление. Например — в жизнь. В ушах — беспроводные наушники, из которых лился девичий голос: высокий, липкий, как сгущёнка, которую он не так давно слизывал с пальцев: — Серьёзно, медведь?! — смеялась она. — То есть ты правда его дрессировал? — Ещё как! — хмыкнул Чимин, отправив дротик в «3». — Я лично одного маленького медведя дрессировал. Он вообще спал со мной в одной кровати. Никогда не храпел, кстати. Интеллигентный был зверь. — Боже, как мило! А потом? — Потом мы с ним поссорились. Он обиделся и ушёл в цирк. До сих пор мне не пишет. — А ты не скучаешь?.. — Ночами плачу. Но… — он метнул ещё один дротик, точно в самое сердце мишени, — …твои голосовые это компенсируют, крошка. Девушка вздохнула где-то там, на другом конце света. Он уже забыл, как её зовут. Что-то на «К» — то ли Коли, то ли Карамелька, то ли Крутая-задница. — Ты такой искренний, Чимин… — Я знаю, — ответил он с той самой улыбкой, которую на себе уже проверяли десятки сердешных дурочек. Он перевёл дыхание, посмотрел на себя в зеркало: волосы взъерошены, щека поцарапана после бритья, а вот взгляд — тот самый, ошеломляюще-тактичный. Глоток воды из бутылки — и… Бум! Что-то упало, и Чимин рефлекторно чуть пригнулся. Потом снова звук — такой может издать только один человек в этом доме. И только тогда, когда он в ярости. Потом знакомое хлопанье: дверца шкафа и плюс злая женщина в резиновых перчатках. Чимин дёрнулся, отбросил бутылку, прижал пальцы к наушнику: — Слушай, солнце, я тебя обожаю, но, похоже, тут началась война. Я перезвоню, если выживу. Медведь вернулся. И он отключился, прежде чем услышать её «что?!». Потому что лучше попрощаться, чем получить по морде от Исыль за оставленную на полу шоколадку. Которую, между прочим, она уже, вероятно, анализирует на плотность. — Ну что за хрень… — пробормотал Чимин, ступая босыми ногами на лестницу, услышав подозрительный грохот из кухни. И снова этот ритмичный звон посуды, дверец, вода, льющаяся как из отчаяния. Он знал: сестра, когда злая, убирает как психопат. Не убирает — уничтожает. Спустившись, он застыл на пороге кухни. Исыль стояла в перчатках до локтей, с решимостью мясника на бойне. С лицом, которое вызвало бы откровенную тревогу у любого психотерапевта. — Снял вещи, — не глядя бросила она. — Да бля! — и тут же замолчал, потому что ему прилетела в лицо мокрая тряпка. — Ладно, бля. Ну, Сыль, пощади, я же чистый! Но выглядел Чимин не слишком убедительно через несколько минут, когда он уже сидел на табуретке в одних трусах и пил что-то зелёно-мутное «от токсинов», с выражением уставшей жертвы на лице. — Я бездушная? — вдруг спросила Исыль тем самым холодным тоном, которым обычно скрывают извержение. К сожалению, извержение будет направлено на него. — Ну, если вспомнить, как ты отправила меня к венерологу, когда узнала, что я лишился девственности… и запретила прикасаться к тебе, пока я не покажу справку, что здоров, — то да, немного есть… — А теперь мне сказали, что я гнилая внутри. Не создана для любви. Пустая. — Ну так… — он вовремя замолчал, потому что рука сестры потянулась к сковородке. — Снимай трусы. — Исыль! Это уже слишком! — У тебя столько девок, что, может, там уже и вши прижились, и подружились, и размножились. Давай. Быстро. И через три минуты Чимин уже сидел, неловко прикрывшись халатом, с ногами на табуретке, как мальчик в кабинете проктолога — только без мамы. Вид у него был как у жертвы несанкционированного вторжения в зону комфорта: волосы торчали во все стороны, взгляд — на грани срыва. Пока Исыль с маниакальным фокусом в зрачках тёрла чашку. — Вообще-то я старше тебя, — прошипел он, обиженно, но без особой уверенности. — Ты когда-нибудь ходил к проктологу? — спокойно, даже нежно спросила Исыль, не отрывая взгляда от губки. — Что, блин?! — голос брата взлетел на октаву выше. — Недержание кала — это проблема. Особенно в таком молодом возрасте. Вдруг уже пора? — Ты реально осматривала мои трусы?! Да я просто на шоколад сел, дура! Нет, ну ты реально поехала крышей… — Чимин, всё-таки сходи... — Я сейчас их достану, чтобы доказать тебе! — Я — твоя сестра, — она медленно подняла взгляд. — Я имею моральное право. И вообще, я те трусы выкинула. И мусор вынесла. Потому что вдруг там что-то инфекционное. Или с глистами. Я же не знаю, с кем ты спишь! — Я… — он аж закашлялся. — Я просто сел на шоколад! — Ну, ты слишком возбуждённо реагируешь, а это уже симптом. Кстати, если надумаешь, я могу записать тебя к специалисту. — Я их найду и докажу тебе! Чтобы ты знала! — Чимин, — умиротворяюще сказала Исыль, снова сосредоточившись на полировке кухонной поверхности. — Я же, между прочим, твоим девушкам ничего не говорю. Но если вдруг ты где-нибудь обосрёшься морально — у меня будет туз в рукаве. — Ты больная! Прямо клинически больная! — заорал он, вскочил на ноги и, закутавшись в халат, как в собственное достоинство, гордо вышел из кухни. Он ушёл — злой, униженный. Поражённый до самой печени, но с решимостью во взгляде. Он найдёт те трусы. Он вернёт свою честь.

***

На следующий вечер Исыль долго стояла перед зеркалом, держа в руках платье. И не просто платье — то самое, что полгода висело в шкафу, ожидая какого-то приговора. С асимметричным подолом, обнимающее её талию нежно-голубым шёлком, с элегантно длинными рукавами. Она знала: в этом платье она выглядит так, будто пытается кому-то понравиться. А это было ниже её самоуважения на сегодняшний уровень. И ещё, чёрт возьми, она не могла надеть ни одно платье или юбку после того, как утром снова увидела тот проклятый отпечаток на внутренней стороне бедра. И, что хуже всего, добровольно позволенный. Он всё ещё оставался — фиолетовый, отчётливый, будто доктор Мин расписался на ней, как на заявлении. Спустя некоторое время на ней оказались ажурные чёрные брюки — полупрозрачные, с мелкой вышивкой, которые намекали, но не позволяли. Свет лампы проходил сквозь них так, что засос на бедре размывался до уровня «оптическая иллюзия» — и это был максимум, на который Сыль могла пойти. Пиджак — грубый, с мужского плеча. Со спины — лампасы: тканевые ленты, свисающие до бёдер и раскачивающиеся при каждом движении. Как средство самозащиты: если кто-то будет слишком наглым — ими можно задушить. Но самое яркое — красные туфли. Каблук тонкий, беспощадный, заострённый. Таким не ходят — им наказывают. Особенно чужие эго, которые нагло лезут в зоны, куда их не звали. Исыль выглядела не как девушка, идущая на вечеринку, а как провокация, упакованная в отказ. Она щёлкнула замком сумки, надела часы, посмотрела на себя и усмехнулась уголком губ. Слегка приподняла пиджак — и увидела край засоса, выглядывающий из-под ткани, как воспоминание о чём-то несвоевременном. — Гм, спасибо, доктор Мин. Идеальный подарок к вечеринке, — пробормотала себе под нос. — Сексуальная галлюцинация в стиле гематомы. Исыль взяла телефон, открыла камеру, сделала фотографию своего отражения в зеркале в полный рост — и отправила Мину, с подписью: ваш засос вчера был убедительным. иду к Тэхёну. мне нужно немного стабильности. и меньше слюней. Несколько секунд — тишина. Потом экран вспыхнул. тот, что на тройку с натяжкой: я могу убедить лучше. просто скажи адрес. приду сухим, серьёзным и смертельно стабильным. даже с документами, если нужно. Пак Исыль: а ещё с намордником и сертификатом о вакцинации от бешенства, пожалуйста. тот, что на тройку с натяжкой: если нужно — даже с поводком. но скажи адрес. Пак Исыль: нет, доктор Мин. боюсь, вы заведётесь в месте, после которого большинство людей попадают к вам на приём. тот, что на тройку с натяжкой: обещаю, заведусь только при виде того, кто будет рядом с тобой. если это не я — у тебя будут проблемы. прекрасные, громкие, грязные проблемы. Она зависла на секунду. Сердце — колотилось, глупое. Она закатила глаза, прикусила палец, словно пытаясь утихомирить эмоции механикой боли. Исыль: на вечеринке у меня не будет времени их решать. но можете записаться в очередь. после Тэхёна, после коктейля и после того, как я забуду, что вы оставили на моём бедре. тот, что на тройку с натяжкой: я напомню. не волнуйся, это будет деликатно. сначала. Исыль, адрес. Твою мать, — подумала Сыль. И не знала: это паника, желание или что-то между. Но точно не стабильность и точно не Мин Юнги.

***

Клуб оказался менее отвратительным, чем Исыль ожидала, — но лишь в том смысле, что здесь ещё не воняло потом, амбициями и дешёвым парфюмом одновременно. Хотя, возможно, просто вытяжки работали лучше. Везде было немного темноты, немного неона, немного псевдоэлитарности — как пенка на разбавленном шампанском. Это место пыталось играть в интеллигентный андеграунд и не справлялось, потому что студенты всё равно приходили сюда в основном спариваться, а не обсуждать онтологию. Она вошла — в красных туфлях и в своей патологичной безразличности. Резкий взгляд сразу скользнул по залу. С задержкой — на одном ухажёре, который явно решил, что новенькая пришла именно в его честь. Исыль окинула его тем же брезгливым вниманием, с каким смотрят на волос в тарелке. Сверху вниз — и ещё немного вбок, словно прикидывая, стоит ли сообщить охране, что с ним что-то не так. Улыбка незнакомца увяла прямо на лице. А вот Тэхён появился без предупреждения, как всегда. Просто материализовался сбоку, положив руку ей на талию с той уверенностью, с какой берут своё. Его прикосновение не давило — скорее фиксировало. Как рамка, в которую её уже давно пытались вставить. — Лучшая в этом месте, и ты это знаешь, — прошептал он ей на ухо, низко, нарочно близко, так, что звук будто касался позвоночника. Тэхён повёл её вперёд, минуя толпу с той характерной волной внимания, что тянулась за ним, как тень. Его движения были спокойными, но внутри них — дерзость. А Исыль шла рядом, будто не замечая, что с каждым шагом люди обращают на них внимание. Их столик был отдельно. В тени, но с хорошим обзором на весь зал. Приватная ложа — с тёмными полупрозрачными шторами, столом с выпивкой и диванчиками, на которых можно было либо вести философские разговоры, либо целоваться до потери сознания. Оба варианта выглядели одинаково сомнительно. Когда Сыль почувствовала, как рука Тэхёна нагло, но уверенно начала смещаться ниже её талии — почти механически, с той спокойной откровенностью, которая бывает только у тех, кто не сомневается в своём праве, — она сделала шаг в сторону. Села на диванчик и уже потом подняла голову к его лицу. Медленно, раздражённо и одновременно… с интересом. С тем самым, как тот, кто ставит эксперимент, не будучи уверенным, выживет ли подопытный. — Ты мазохист, Ким? — Только если речь о тебе. Тэхён не моргнул, просто сел рядом, не слишком близко, и распластался взглядом. Рассматривал её в ответ, будто видел не тело, а скелет её привычек, архитектуру реакций, карту уколов и самозащиты. И это, возможно, притягивало. — Я не люблю прикасаться к тем, кто этого не хочет, — добавил он ровно, спокойно, почти скучно, передавая ей коктейль. — Но у тебя есть интересная привычка: ты отталкиваешь, глядя при этом так, будто хочешь, чтобы тебя сломали. Сломали, я имею в виду, оборону. — Ну, — Сыль приняла бокал и, прежде чем сделать глоток, понюхала. — Возможно, тебе первому стоит это сделать, тогда и мне ломать ничего не придётся. Тэхён смотрел на неё дольше, чем следовало. Его взгляд уже не был лёгким. В нём что-то тускло изменилось — тоньше, глубже. — Я ни с кем не встречался после неё, — бросил он внезапно, голос — тихий, но не мягкий. — Ну, моя неудачная любовь, знаешь, — добавил сразу, и улыбка криво скользнула по лицу, будто ей там не место. Исыль слегка приподняла бровь. — Она… — Тэхён замолчал, сделал глоток из своего бокала и облизнул губы, словно смакуя того, кого вспоминал, и вкус был скучным и горьким. — Просто чёртова сука, — хмыкнул и сделал вид, что это смешно. Но смех вышел слишком ровным. Глаза на мгновение ушли в сторону — в щель воспоминания, в провал. Но быстро вернулись обратно к ней. — После неё я долго не мог прийти в себя. Искал замену. Срывал злость. Тихо сходил с ума внутри. А потом появилась ты, — улыбка изменилась: стала почти опасной, загадочной, довольной, наполненной. Ею. — Со своим этим взглядом, будто ты всё уже знаешь наперёд и просто ждёшь, пока все облажаются. То есть — я. — Ну, у тебя неплохой потенциал для этого, — ответила Исыль, не улыбаясь. Просто фиксируя. Потому что откровенность — не то, к чему она привыкла. Кожа от неё зудела. И ей просто хотелось это разбавить. — Кажется, у меня куда больший потенциал, — он чуть наклонился ближе, слова опустились ниже, с лёгкой гортанной тяжестью. — Если я всё-таки заслуживаю твоего внимания и симпатии. — Почему мы здесь? — спросила она, уверенно меняя тему. — Потому что всем девушкам нравится, — пожал плечами Тэхён, скользнув взглядом по помещению, медленно отпив ещё. И затем добавил с тем особым акцентом, который бьёт сильнее, чем повышенный голос: — И ещё… Я хотел, чтобы тебя здесь увидели. Со мной. Потому что неправда то, что все остальные говорят о тебе. Исыль почувствовала, как под кожей что-то шевельнулось. Нет, не обида. И не благодарность. Что-то… треснутое. Как заживший порез на губе, который при воспоминании пульсирует. — И что же, интересно, они там обо мне говорят, эти твои… все? — она покрутила бокал в пальцах, будто разглядывая что-то грязное на дне. — Что я тоже, как твоя бывшая, чёртова сука? У Тэхёна на мгновение округлились глаза, но он не дёрнулся, не отвернулся. Держал взгляд — ровно, спокойно, как капкан, с которым он ещё не решил: жертва она или он. А Исыль, не дожидаясь ответа, продолжила сама, уже тише, с той фальшивой улыбкой, которая болит даже в носоглотке: — Но не волнуйся. Я хуже. Намного, — она глухо рассмеялась и сделала большой глоток из бокала. Не чтобы опьянеть, а чтобы утопить этот мерзкий смех, который вырывался раньше мыслей. — Исыль… — Что? — выстрелила она, сжав губы. — Я просто искренная. Тэхён наклонился вперёд. Словно что-то тяжёлое тянуло его ближе. Его рука коснулась спинки дивана — всего в нескольких сантиметрах от её плеча, но так и не дотронулась. — Даже если бы это было правдой, — его голос звучал тихо, глубоко, будто сквозь плотную ткань, — мне всё равно. Возможно, поэтому я и на втором месте по успеваемости, — хмыкнул Тэхён. — Недостаточно умный, чтобы сбежать. Достаточно глупый, чтобы остаться. И абсолютно честный в том, что мне важно, чтобы другие видели — я здесь. С тобой. И я счастлив. А они… Они либо слепы, либо глупы, если видят выражение моего лица рядом с тобой и всё ещё способны ляпать что-то о том, что ты какая-то «не такая», — его взгляд скользнул по её чертам, будто он снова рисовал её по памяти. — Посмотри на меня, Исыль. Я выгляжу как влюблённый дурак. И мне не стыдно. Она смотрела на него долго. Как на человека, который ещё не сломался. Как на человека, который мог сломать доверие — когда-то. Но сейчас? Сейчас он сидел здесь. С открытыми ладонями. И это было уже больше, чем она привыкла получать. — Ты слишком правильный, Ким, — наконец сказала Сыль. Голос — словно осторожно складывает лезвия обратно в футляр. — И тебе кажется, что это работает. После этого тишина зависла в воздухе, и они замолчали. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что тишина вдруг стала приятной. Они сидели в этой атмосфере; за их спинами вяло бурлил клуб — с огнями, смехом, музыкой. Пили без спешки, просто чтобы смаковать. Разговор, вопреки ожиданиям Исыль, не захлебнулся во флирте или глупости. Напротив, он был… интересным. Даже уютным, а главное — честным. Они сошлись на теме биологии. Случайно. С какой-то дурацкой фразы о поведении клеток под стрессом — Тэхён шутил о себе как об организме в состоянии хронического воспаления. И она ловила себя на том, что хочет ещё одну историю. Ещё один пример. Ещё один тот его взгляд — чуть снизу, чуть вблизи. А когда он отвечал, говорил вдумчиво, с той редкой внимательностью, которой всегда не хватает в комнатах, где слишком много чужого эго. И это… нравилось. И хорошо, что он не звал её танцевать. Не прикидывался легкомысленным. Хотя, конечно, после четвёртого бокала сказал: — Я бы отдал свою печень, если бы ты станцевала на столе. В прямом смысле. Забирай, она у меня хорошая. — Ты же понимаешь, что я могу проверить твою честность? — Разумеется. Просто предупреди, чтобы я успел вызвать скорую. Потому что если ты сорвёшься со стола — я всё-таки докажу, что печень отдал не зря. — И желательно, чтобы она была ещё тёплой, — ответила она, опираясь о спинку дивана. Спина слегка просела, плечи съехали вниз, и в теле появилась та усталость, которая не давит, а размягчает. Бокал медленно вращался в её пальцах — и это было единственное движение, остававшееся между ней и его взглядом. Тэхён повернулся к ней боком, игриво глянул, а потом закинул руку на спинку дивана — будто случайно, но с тем типом небрежной уверенности, который пахнет парфюмом с нотой кожи и провокацией. — Я горячий, Исыль, — сказал почти шёпотом, с лёгкой улыбкой в уголке рта. — Во всех смыслах. Сыль отвела взгляд, медленно глотая напиток, чтобы не споткнуться о собственный нерв. Ким Тэхён был остроумным, соблазнительным, идеально симметричным. И, чёрт возьми, когда он наклонился чуть ближе — будто случайно, будто просто рассматривая, как играет свет на её серьге, а потом перевёл взгляд на её губы, — что-то в груди дёрнулось резко, почти болезненно. Не страсть, не интерес — вспышка, отголосок. От другого прикосновения. От другого наклона — не этого. Не этого мужчины, не этого момента. И всё внутри закричало. Словно кто-то, кому запретили кричать, вдруг нарушил правило. И тот воображаемый поцелуй — не с Тэхёном, — а с кем-то другим, с другим именем на губах, с другой болью на вкус, — вышел из тени. С доктором Мином. Поэтому, не дожидаясь, пока Тэхён снова наклонится ближе, не давая себе времени на раздумья, Исыль поднялась. Слишком резко, чтобы это выглядело случайно. — Я сейчас вернусь. Тэхён приподнял бровь, уже выпрямляясь, будто готовый пойти следом или хотя бы возразить, что отпускать её куда-то — глупая идея. — Куда? — В уборную. Я сама дойду. Прости, но мои каблуки, в отличие от твоих благих намерений, справляются с ухажёрами куда лучше. — Не настолько уж благие, — пробормотал он, всё-таки вставая. — Сиди, — она остановилась на секунду, не сделав и двух шагов, обернулась через плечо. — Если кто-нибудь из них подойдёт, я просто представлю, что это ты. И ударю по лицу ещё сильнее. И исчезла, оставив Тэхёну после себя аромат парфюма и то раздражающее чувство, когда хочешь прикоснуться — и не имеешь права. Выйдя из ложи, Исыль шла быстро, почти не замечая дороги. Каблуки цокали по плитке, как предупреждение: дайте ей пространство, не прикасайтесь, не сейчас. Мир был слишком громким, слишком глянцевым. Словно не имел права продолжать существовать в привычном темпе — после того, что она оставила за спиной. Резкий поворот — и почти столкновение. Плеск воды, стакан качнулся в воздухе, Исыль успела уклониться на полшага — и остановилась. — Чёрт, осторожнее! — вскрикнул женский голос. Перед ней стояла Валли. Вся такая — в блёстках, на каблуках, с неискренней улыбкой, которая уже начинала трескаться по краям. На её лице мелькнуло искреннее удивление. И — что-то ещё. Сжатое, затасканное. Словно её поймали с поличным, хотя она ничего не делала. — Ты? — вырвалось у Валли тихо, с удивлением, не успевшим стать злостью. — Я думала, ты… — Ага. А я думала, у тебя лучше развита периферия, — буркнула Исыль, окинув девушку взглядом с ног до головы, и задержалась на бокале в её руке. — Там ксилота? — прищурилась. В голосе — ледяное любопытство, без иронии, просто… проверка. Валли коротко взглянула в стакан с прозрачной жидкостью и, как и полагается, пожала плечами, хмыкнув. — Просто вода, — Валли сделала глоток, будто пытаясь смыть что-то с языка. И как только Сыль собралась пройти мимо, та резко дёрнулась в сторону, остановив её жестом руки. — Подожди! Когда Исыль удивлённо приподняла бровь, Валли на секунду смутилась — словно не ожидала, что та действительно остановится. Но потом едва заметно кивнула самой себе и заговорила: — Я не знаю, почему так вела себя вчера. Наверное… потому что решила, что Тэхён — лучшее, что могло случиться в моей жизни. Ты была права, Исыль, — и тут она впервые произнесла её имя не так, как раньше — не с тем подчёркнутым презрением, не с уменьшительно-злой интонацией, а по-человечески. И это странно резонировало. — Ты права: я жила так, будто любовь можно заслужить, если выложишься на все сто. Будто красота — это работа. Будто каждый день нужно доказывать, что ты достойна… внимания. А ты появилась — не такая, как я. Без этих танцев вокруг «будь милой — и тебя захотят». Ты просто была, и он уже был твоим. Исыль молчала. Не потому, что слов не было — как раз слов хватало. Её язык всегда работал, когда нужно было жалить. Просто в этот момент было что-то другое, опасное и человеческое. И от этого — ещё более отвратительное. Потому что чувство вины не входило в её косметичку. — А мне оставалось лишь танцевать рядом, — Валли криво усмехнулась, не скрывая дрожи губ. — И я вцепилась в него. Не боюсь признаться. Я вцепилась так, словно это — шанс. Словно если я с ним, то не будет слышно, как внутри трещит. А он? Он был… милым. Опасным своей человечностью. Он видел, что я разваливаюсь. И не тянул. Просто смотрел, будто не замечает. И это убивало ещё сильнее. — Значит, тебе устроило разрушить меня, а не себя? — наконец отозвалась Исыль. — Ты была мишенью, — призналась Валли. — Потому что выглядела как человек, к которому ничто не прикасается. Будто у тебя вообще нет уязвимостей. И знаешь, именно это бесило меня сильнее всего. Между ними повисла пауза. Странная, тяжёлая, молчаливая — в ней каждая видела себя в глазах другой: в искажённом, уродливом, болезненно честном зеркале. — Поэтому я прошу прощения за те слова, — Валли отвернулась, облизнула губы. — Просто… мне хотелось это сказать. И ещё — хочешь принимай, хочешь нет, но ты заслуживаешь лучшего. — Лучшего? — переспросила Исыль, не сразу поняв. — Кого-то лучше, чем Тэхён, — сказала она так, будто это было очевидно, и пошла мимо, оставив после себя лёгкий аромат недосказанности.

***

Уборная нашлась быстрее, чем стабильные мужчины. Сыль ввалилась туда, как в безопасную зону — без вопросов, без взглядов, без Тэхёна, который где-то там должен был иметь намерение быть в её мыслях, но в её голове уже кто-то успел отжать своё место. Она достаёт телефон для экстренного вызова самоуничтожения. Чат с доктором Мином — открыт, самоуважение — закрыто. Пальцы зависают над клавиатурой, потом она начинает что-то писать. спасибо, что влеззли в мой мозг именно в тот момент, когда другой должен был влезать в мой рот. P.S. уйдите к чёрту. Замирает, перечитывает. — Нет, это ещё не дно, — буркнула себе под Исыль. — Но его контуры уже видно. Удаляет, потому что она не идиотка. В смысле — не сегодня. Телефон — в сумку, сумка — на плечо, плечо держит себя как может. В зеркале — Исыль, красавица, с сердцем как зарядка на 3%: вроде ещё работает, но уже страшно. Она вышла из уборной — зал встретил её новым коктейлем. И Тэхёном, который тут же её заметил: приподнял бровь, как на что-то слишком приятное, чтобы быть случайным. Улыбнулся так, будто жизнь только что поблагодарила его за терпение. А мыслями Исыль была совсем в другом месте. Где один доктор, похожий на проблему, всё ещё не приходил — и именно поэтому был главной из них. Теперь они сидели у бара. Исыль пальцем обводила край бокала, а Тэхён, свободно опершись на стойку, что-то увлечённо рассказывал, жестикулируя в меру и непринуждённо улыбаясь. Взгляд Сыль скользил от бутылок за спиной бармена к губам собеседника. Она даже не поняла, как за короткое время перед ней уже стояли три пустых бокала. А Тэхён всё говорил и говорил. Обычные темы: что-то про людей в баре, про смешной случай на практике, даже что-то научное. Она отвечала — кивками, короткими фразами. Но внутри что-то рвалось. Потому что взгляд Тэхёна не читал её губы, каждый сдвиг плеча, движение пальцев, тень эмоции в уголке глаза. И когда она отставила бокал — почти пустой — её внезапно пронзила мысль. Тихая, но яркая, как вспышка спички в темноте. Тэхён что-то спросил, но она не ответила сразу. Её пальцы легко постучали по бокалу, будто слушали ритм, а не слова. Она знала: эта мысль, которую она не хотела признавать, ещё вернётся. Потому что впервые — болезненно и поздно — она пожалела. Об одном имени, которое сегодня не выбрала, чтобы произнести вслух. Об этом дерзком подонке на тройку с натяжкой, который умеет лезть в душу без приглашения. И, что хуже всего, — оставаться.   

***

Внутри такси было глухо — водитель не включал музыку, лишь мягко гудел мотор, и время от времени доносились приглушённые звуки ночного города. Пак Исыль смотрела в окно, пытаясь ухватиться хотя бы за кусочек стабильности в мерцающих огнях. Но тщетно. В груди — ком: стыд, раздражение на саму себя, что-то болезненное и сладкое одновременно. Ей хотелось вырваться из самой себя, как из старой петли, которая тёрла шею. И рядом сидел Тэхён — тёплый, молчаливый, живой. И именно поэтому было невыносимо. — Ты знаешь, — вдруг сказал он. — Я помню, как впервые тебя увидел. В школе. Ты тогда шла по коридору, а я… я просто остановился. И подумал: вот бы быть хоть на сантиметр ближе. Она повернулась к нему, чуть удивлённо. — И неужели… — он сглотнул. — Неужели понадобилось столько времени, чтобы просто сидеть рядом, молчать, ехать куда-то? Его рука двинулась в её сторону — медленно, нерешительно. Просто пальцы, просто жест — быть ближе. Исыль дёрнулась. Даже не мысленно, рефлексом. Как тот, кто научился беречься. — Прости, — пробормотала она. — Просто система охраны работает лучше, чем хотелось бы. — Столько времени… — повторил Тэхён, улыбнувшись. — И ещё немного нужно. Пальцы сжались в кулак, но не сердито. И он вернул руку на своё колено, без намёка. Когда такси остановилось, Исыль сразу почувствовала тревожное сжатие под грудью, увидев свет в гостиной, в который били фары машины. И это означало только одно: Отец не спит. Она вышла первой, и именно в этот момент входная дверь приоткрылась почти синхронно. — Ты издеваешься, Исыль? — голос был негромким, наоборот — слишком тихим для настоящего гнева. На пороге стоял её отец — в мятой рубашке, но аккуратно застёгнутой. На запястье — часы, взгляд — прямой и слишком говорящий. Когда Пак Сухо увидел Тэхёна, выходившего следом, его глаза прищурились, как прицел. И он двинулся вперёд — спокойно, но неотвратимо. Исыль на мгновение посмотрела на отца — ни ремня, ни бейсбольной биты, ни вазы в руках не было. Хорошо, значит, Тэхён уйдёт живым… возможно. — Добрый вечер, — ровно поздоровался парень, встав рядом с Исыль. Прямо, без опущенной головы, без извинений, словно на равных. — Вечер перестал быть добрым ровно два часа назад, когда моя дочь перестала отвечать на звонки, — не глядя на парня, сказал Пак-старший. Его голос не дрожал, он был чистым, стальным и раздражающе правильным. Лишь после паузы он перевёл взгляд на Тэхёна. — Спасибо, что доставили. Дальше мы как-нибудь сами. Без участия пьяных кавалеров. Тэхён сжал челюсть, но даже не моргнул. — Прошу прощения, господин Пак, — сказал он и вовремя перехватил руку, которой тот собирался взять Исыль за локоть. — Ситуация вышла неприятная, но уверяю вас — ваша дочь была со мной в безопасности. — О, прекрасно, — произнёс Пак, слегка приподнимая бровь. Его улыбка была тонкой, рассудительной, как у адвоката перед выигранным делом. — Значит, теперь вы ещё и моему пониманию «безопасности» конкуренцию составляете? Он резко выдернул руку, слегка оттолкнув ладонь парня. — Позвольте мне помочь вам с терминологией, господин Ким, — добавил Пак Сухо тоном лектора. — Моя дочь будет в безопасности только тогда, когда все ваши конечности будут заняты чем-то более конструктивным, чем попытки тянуться к ней. Возможно, я даже помогу вам с этой… анатомической перестройкой. А сейчас — доброй ночи. Пока ещё со всеми пальцами. И отец, не дожидаясь ответа, отступил на полшага, подавая Исыль знак идти. Тэхён едва шевельнул губами — молча, но так, словно хотел что-то сказать. — На этом правда всё, доброй ночи, Тэхён, — пробормотала Сыль наконец, будто скорее себе, чем ему. И пошла вперёд, не оборачиваясь. И лишь спустя несколько шагов за порогом услышала, как за ней отец закрыл дверь — без хлопка. В прихожей пахло чистым деревом и ночным кофе. Этот запах словно ложился на кожу — знакомо, безошибочно, но не успокаивал. Напротив — навевал тревожный контраст. Внутри неё, в груди, всё по-прежнему было напряжено, спутано. Как струна инструмента, который давно не настраивали. Потому что, возможно, ошибка заключалась в том, что она назвала водителю не тот адрес, куда стоило ей приехать. — Ты больше не пойдёшь с этим мальчишкой, — сказал отец, как только они вошли в гостиную. Его голос был ровным, но в нём — лёд, равномерный, тревожный, безжалостный. Исыль даже не повернула головы. Просто сняла сумку с плеча, поставила на стол, достала телефон. Чувствовала, как в спине — напряжение, в груди — что-то хрупкое, ещё миг — и треснет. — Папа, я не маленькая девочка, — вздохнула она, взглянув на экран: телефон и правда был мёртв. — Да? — его брови слегка приподнялись. Он сделал несколько шагов к ней, но не слишком близко — ровно настолько, чтобы его присутствие давило. — Тогда неужели твоя «взрослость» означает, что ты не понимаешь: парень, которому действительно не всё равно, не поведёт девушку в ночной клуб? Это кольнуло — но не из-за упрёка, а из-за чего-то другого. Баскетбольная площадка, смех, вспотевшие ладони, когда она принимала пас. «Это же не клуб. Значит, это — искренне?» — мелькнуло у неё в голове. — Ты прав, — вдруг спокойно сказала Сыль. — Заведение действительно было не лучшим местом для свидания. Это был её старый рефлекс: согласие, принятие. Потому что с отцом не спорят — это как дышать под водой. Но она не замолчала. Что-то в ней — где-то за грудной клеткой, под старыми, выученными привычками — заставило добавить: — И всё же… я хотела там быть, — она слабо улыбнулась, подняв взгляд на отца, и снова опустила его к телефону, ставя его на беспроводную зарядку. — И, как ни крути, всё действительно было безопасно. Возможно — не с твоей точки зрения. Но с моей — да. Пак Сухо прищурился. Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то острое. — Доченька, безопасность — это не только о физической целостности. Безопасно — это когда тебя видят. Настоящую. Без масок. Без вежливых улыбок. Без этого… желания кому-то понравиться, — мужчина сделал шаг ближе, но не коснулся. Просто стоял — горько, ровно, словно нёс что-то тяжёлое. — А тот парень… — он запнулся, подбирая слова. — Он смотрит на тебя как на что-то красивое, а не как на настоящую. И это, дочь, опаснее любого клуба. Она подняла на него глаза — медленно и теперь уже прямо. — Откуда ты знаешь, что он — нет? — голос Исыль был низким, приглушённым, но упрямым. — Или ты тоже считаешь, что выдержать меня настоящую — это подвиг? И только ты с Чимином — моя «родня героев», способная нести это бремя? Отец пошатнулся — не телом, взглядом. — Я не… Я никогда не… — начал он, но так и не нашёл окончания. Потому что понял: именно это он и думал. Может, бессознательно. Может, из любви. Но — думал. Исыль закрыла глаза. Усталo. Не для театра — для себя. Чтобы собраться. Чтобы не сорваться. — Папа… я не твой пациент. И не твоя ответственность, — голос Сыль был ровным, почти мягким. Но это была та мягкость, которой закрывают двери — окончательно. — Я — твоя дочь. И я не хочу жить… вот так, — слова повисли в воздухе, как острая соль — тихая, но разъедающая. Пак Сухо не ответил. Просто смотрел на неё — иначе, чем раньше. Словно перед ним вдруг появилось что-то новое, чужеродное или… взрослое. И молчал так долго, что стало ясно: всё, что нужно было сказать, уже сказано. Не словами, а взглядом. Позициями. Тишиной, которая между ними больше не была привычным комфортом — а стала границей. А Исыль стояла, не пряча глаз. Впервые не пытаясь сгладить, уменьшить, оправдать. И даже сама до конца не понимала, что именно значило это её «вот так». Потому что в нём скрывалось слишком многое: …не жить так, будто её жизнь — проект, который должен пройти утверждение. …не вдыхать воздух с чувством вины только потому, что она выбрала что-то «не так». …не быть осторожной до такой степени, чтобы не ошибаться — вплоть до момента, когда ты просто не живёшь и наказываешь себя за ошибку банальным отказом от сладкого или щипками за запястье, с которого никогда не сходили синяки. «Вот так» — это была вся невысказанная усталость. И одновременно — первое понимание, что выбор существует. Что у неё есть право. Не на то, чтобы быть правильной. А на то, чтобы быть. — Исыль, я никогда не пытался разрушить тебя. Или подчинить своей воле. И вообще… — Нет, — перебила она спокойно, но это «нет» прозвучало как что-то окончательное. — Это не ты. Это я, пап. Я построила на тебе целый мир. Камень за камнем. Потому что ты… чёрт возьми, ты лучший. Губы дрогнули, и она едва удержалась, чтобы не прикрыть это улыбкой. Не погасить, не свести всё к шутке. Потому что за этой дрожью было то, чего она никогда себе не позволяла. Слёзы — те, которые она всегда держала при себе. Чтобы быть сильной. Чтобы он гордился. Потому что она — его дочь. Потому что он — тот, кто положил всю жизнь, чтобы удержать её и Чимина от края. И даже сейчас, даже в эту секунду, когда она будто уже выросла из собственной тени — даже тогда признаться в этом было унизительно трудно. Слишком честно. Слишком беззащитно. — Но даже этот мир… — она сглотнула, посмотрела куда-то в сторону, потому что не выдерживала его взгляда, — …он стал клеткой. И не потому, что ты плохой. А потому, что я — больше не та. И медленно, почти несмело, подошла к отцу. Обняла — крепко, с большим надломом. Не как дочь, ищущая тепла, — как человек, прощающийся с частью себя. И как только отец попытался прижать её ближе, она сделала шаг назад, потому что боялась: проявится слабость, и ей захочется остаться в отцовских объятиях. — Ты куда собралась? — спросил он слишком быстро, словно происходящее ещё можно было перехватить, удержать, зашить. — Я не знаю, — пожала она плечами, закидывая в сумку лишь телефон, потому что сейчас нужно было бежать, потому что Сыль сильная, волевая, но слишком слабая рядом с отцом. — Я просто хочу… быть отдельностью. Маленьким, автономным космосом. Без чьего-то гравитационного поля. Я больше не могу жить тобой. Потому что однажды тебя не станет — и я рассыплюсь, как часть конструкции. Дай мне время собрать себя из других материалов. И, может, тогда ты правда сможешь мной гордиться. Не потому, что я твоя. А потому, что я — это я. Она посмотрела на него уже с порога. И добавила совсем просто: — И знаешь… я уверена, что хирургия — не моё. И она вышла, не хлопнув дверью. Напротив — очень тихо. Так тихо, что в гостиной, где остался Пак Сухо, было слышно, как что-то крошечное хрустнуло у него внутри.

***

Исыль поднималась по лестнице, и каждый шаг отдавался эхом по подъезду — то ли из-за акустики, то ли потому, что её нервы сейчас сами готовы были сыграть симфонию трагедий. Каблуки, обычно предназначенные убивать мужскую гордость на подлёте, теперь вгрызались в бетон, словно пытались удержать её от… чего именно? Унижения? Признания? Очередной глупости? Голова гудела, алкоголь, всё ещё живший в ней, мягко и липко обнимал тело. До разговора с отцом в груди была та самая знакомая пустота — не спрашивающая разрешения, проросшая вместе с Тэхёном и оставившая после себя постоянный зуд, напряжение, от которого наливались мышцы и сводило пальцы. А после разговора — подъём, лёгкость, непонятная надежда, а потом снова: гнетущее смятение, оцепенение, толкающее идти только в одном направлении — туда, где заведующий. Она нажала на звонок — коротко, решительно, но не дождавшись, ещё и постучала. Громко. Потом снова. И ещё. Костяшки болели, будто мир пытался сказать: «Стой, дура». Но дверь наконец приоткрылась. Сначала Исыль увидела ноги. Босые. Почему-то это показалось ей трогательным — как в фильме, где герой наконец выходит из душа, чтобы понять, что жизнь без героини — дерьмо. Потом взгляд поднялся выше — татуировка на икре, вьющаяся от щиколотки к колену, как корни дерева, в которых она уже явно запуталась — больно, безысходно и, чёрт возьми, красиво. Чёрные спортивные шорты сидели так низко, что открывали линию боксеров, а те ещё и белыми буквами сообщали бренд. Словно это имело значение, когда она едва могла отвести взгляд. Его торс — влажный, с блестящими каплями воды на груди — выглядел как рекламный плакат счастья для сбившихся с пути женщин. А запах… Господи, этот запах. Свежий гель, мятный, резкий — тот самый, что ассоциируется с «взрослым мужчиной, который держит себя в руках и тебя — если нужно». Волосы у него были ещё мокрые, зачёсаны назад, а лицо — чёрт возьми — не читалось. Удивление, облегчение, злость, жажда? Какое-то нелепое смешение, в котором она видела всё, что не хотела снова чувствовать. Он молчал, а она стояла на красных каблуках, чуть пьяная, чуть потерянная и совершенно не готовая быть слабой. — Ты пьяна? — спросил Юнги, не отрывая взгляда от её лица. — Я пришла к вам сама, — голос Исыль был ровным, почти гордым. — Конечно, я пьяна. — Я просто… — Сыль устало вздохнула и развела руки. — До чёрта устала ждать, когда один мужчина ворвётся в клуб, как герой третьесортной драмы, и утащит меня в приступе ревности. Ну или хотя бы с криком, — она улыбнулась, но улыбка треснула, оказавшись натянутой. — Но это, по сути, мелочь. Потому что… мне хочется рыдать. До икоты, до онемевшего тела. Но я не знаю, почему не могу. Не выходит. Просто в горле сидит горький ком — и дышит за меня. И мне от этого очень больно, — она стояла уже не на каблуках, а на голых нервах, сжимая руками край пиджака. — Я не знала, куда ещё идти. К подругам… — Исыль сглотнула и криво хмыкнула. — Их никогда не было. Я одна. И в какой-то момент стало до ужаса стыдно, что у меня совсем никого нет. Это, наверное, жалко звучит, да? Заведующий смотрел на неё так, будто каждое слово оставляло царапину в нём самом. И ответил тихо, осторожно, но с той упрямой уверенностью, на которую не способен просто сочувствующий мужчина: — Неправда. Я — есть. Если, конечно, ты этого хочешь. Исыль кивнула слишком быстро. Инстинктивно — будто, не кивни она, предала бы саму себя. Заведующий едва дёрнул бровью: он не ожидал — не такого яростного «да», не такого глубокого и открытого, пусть и не произнесённого. — Хочешь, я отвезу тебя в одно особенное для меня место? — его голос был тихим, но в нём что-то звенело — недосказанное и до боли притягательное, нужное для того самого рыдания с икотой. Сыль кивнула медленно, почти незаметно, как те, кто боится спугнуть собственное «да». Кажется, она боялась даже собственного «я». — Хочешь, я украду тебя сегодня и не верну домой? — мягко, без давления, просто предложение — соблазнительное и запретное. Она снова кивнула. Движение короткое, но категоричное. — Тогда, — кажется, доктору Мину становилось всё труднее скрывать довольную улыбку, — я накормлю тебя, максимально вредной едой. Обещаю: диареи не будет. Исыль улыбнулась — немного криво, немного сквозь боль, но всё же искренне. — А сейчас… — заведующий замолчал и сделал шаг ближе. — Ты хочешь, чтобы я тебя обнял? — его глаза не спрашивали. Они уже ждали ответа, с того берега желания. — Да, чёрт возьми, — сказала Исыль так, будто этот ответ весил тонну. — И как можно скорее, — добавила она, и в её голосе больше не было стали — только хрупкость, едва державшаяся. — Я, блять, уже не мог дождаться, — пробормотал он и в следующий миг оказался рядом. Не «просто обнял», а влился в неё, утопил в себе. Не для приличия. Не потому, что надо. А потому, что не мог иначе. Заведующий обнял так, что Сыль исчезла в его груди — физически, полностью. Спряталась там, словно именно здесь было место, где ей всегда и следовало быть. Вдохнула его запах — не парфюм, не гель для душа. Просто он. И осторожно, почти бессознательно, потёрлась щекой о его кожу — плотнее, глубже. — Ты в безопасности со мной, — сказал Мин Юнги, сжимая её так, будто и правда боялся потерять. — Знаю, — прошептала Исыль. Не потому, что знала. А потому, что отчаянно хотела, чтобы это было правдой. И они просто стояли. Долго. До абсурда долго. Пока с её плеч не сползло напряжение, пока его руки не стали единственным языком, который имел значение. Сыль не хотела двигаться. Не хотела, чтобы его руки исчезали. Потому что эти объятия были не жестом. Они были местом. Её местом. — Зайдём? — тихо спросил доктор Мин, почти не отрывая подбородка от головы. — Ещё немного, — снова прошептала она. — Хорошо. Но продолжим обниматься в квартире, — его голос мягко обволок её ухо. — Я не хочу, чтобы ты замёрзла. Доктор Мин не отстранился — ни на мгновение. Просто сделал шаг назад, осторожно, словно тянул за собой не тело, а что-то хрупкое — то, что могло рассыпаться, если дернуть слишком резко. Исыль шла за ним, не размыкая рук, и в этом было что-то детское — честное, как инстинкт. Когда они переступили порог, Сыль тихо подтолкнула дверь ногой, и та закрылась за ними мягко, беззвучно. Заведующий ни на секунду не отпустил её. И был её целым миром — на расстоянии одного прикосновения, глядя на неё так, словно чудо произошло прямо сейчас. — Вы первый человек, к которому я так долго прикасаюсь, — голос Сыль в этих стенах звучал иначе: глуше, теплее, глубже. И признание сорвалось так, будто она никогда не собиралась произносить это вслух. Мин Юнги медленно провёл пальцами по её спине. — Знаешь что… я не против, если это продлится ещё. Лицо Исыль оказалось где-то под его челюстью. Её дыхание коснулось его шеи — горячее, растерянное, живое. — Кстати, — добавил он, — нам обоим нужно переодеться, прежде чем отправиться в одно место. И у меня есть безумное желание тебя раздеть, — он сделал паузу, уловив её дыхание. — То есть… ну… переодеть, — притворно исправился. — Ты волнуешься? — прошептал он, дыша так близко, почти касаясь губами её щеки. — А вы нет? — провокационно ответила Сыль. Руки заведующего лежали у неё на талии — не как на чём-то своём, а как на том, что боишься потерять, даже ещё не имея. И вся её внезапная дерзость, с которой она сюда ворвалась — смелость, толкавшая вперёд, — будто стекала с тела на пол, оставляя только дыхание и биение сердца. Исыль почувствовала, как его ладони чуть сильнее сжались. Как дыхание обожгло ей ухо. И это было не про страх. А про то, что ещё мгновение — и она не выдержит. Не убежит и не захочет. — Что мы делаем? — спросила она тихо, даже не будучи уверенной, ему ли этот вопрос… или себе. — Наверное, всё не в том порядке… Но, чёрт возьми, сейчас я думаю только о том, как хорошо ты лежишь в моих руках. Она успела лишь скосить глаза с той самой полуулыбкой, как он вдруг одним движением прижал её к стене. Руки сжали её тело — не жёстко, но уверенно. Доктор Мин приблизился, и его губы коснулись её — сначала коротко, знакомо. Потом дольше, медленнее. Поцелуи опустились ниже — к линии челюсти, по коже шеи, к месту, где пульс бился особенно громко. Там она вздрогнула — едва заметно, но он запомнил. И оставил там ещё один поцелуй — теплее. И ещё. И каждый из них был не о желании владеть, а о желании запомнить. На ключице он остановился, упёрся лбом в неё. Его дыхание было глубже, чем несколько секунд назад. — Ты должна меня оттолкнуть, — хрипло сказал он, не поднимая головы. Сыль будто несколько секунд переваривала его слова, а потом легко толкнула его в плечо. — Считается? — Нет, — улыбнулся он, подняв голову и обхватив ладонью её щёку, заглядывая в глаза. — А теперь скажи мне, что случилось? Исыль удивлённо посмотрела на него, а взгляд Мин Юнги был не взглядом — приглашением. Её грудь поднималась от дыхания так, будто тело хотело бежать, а душа — остаться. И в этой паузе, в этом шатком, почти комичном моменте, словно дёрнули за нитку — и каркас, который держал её собранной, функциональной, вдруг пошатнулся и рухнул. Рассыпаясь, ударяясь о его ладони. Осколками — нервов, страхов, усталости, претензий к себе и к миру. Она никогда не позволяла себе такой роскоши — рассыпаться. Но, наверное, так лучше — не в одиночку. Не ограничивать себя одной лишь выдержкой. Не зашивать внутрь то, что и так сочится между швами. И не причинять себе боль — а просто, с размаху, без принципов, без разрешения, позволить себе сломаться. Слёзы хлынули внезапно, без подготовки. Она всхлипнула — впервые, словно сломался замок где-то в груди. Рука прикрыла рот — будто запоздало, — а потом опустилась ему на грудь. Она уткнулась лбом в его плечо, пряча лицо. Но он не позволил ей исчезнуть ни на мгновение. Его руки — не навязчивые, не агрессивные — были осторожными, как будто, прикасающегося к тому, что болит. Он мягко приподнял её подбородок, поймал взгляд и подушечками пальцев вытер слезы, уже скатившиеся по щекам. Провёл пальцем медленно, тепло — будто хотел не просто стереть слезы, а вернуть равновесие. — Если бы не ты… — вырвалось у неё, надтреснутым голосом, как выдох после нырка. — Тогда я полностью беру ответственность за твои слёзы. Слёзы лились — настоящие, тяжёлые. Не те, что появляются в глазах, а те, что вырываются из потаённых убежищ. Исыль рыдала вслух, с паузами на вдох. Как человек, который впервые позволил себе быть слабым — и не испугался этой слабости. А Мин Юнги остался. Держал её так, чтобы она ни за что не упала. Словно всё это в ней — не лишнее, не «слишком», а единственно правильное. Он не спрашивал, не комментировал, не утешал словами. Он просто позволил ей быть собой. И тогда, когда Сыль уже не могла говорить, а только вздрагивала от слёз, прижатая к его груди, она вспомнила: ещё до этого момента — что он ей обещал. Приятные пытки сердца. Каждый волнующий миг. Болезненную близость. Смех. Свободу. Надлом чувств. Высшую степень счастья. И… много слёз. Он выполнил всё.