𓇢𓆸

Умути проснулась в своей каморке. По виду из крошечного окна под потолком невозможно было определить день сейчас или вечер, зима или осень, реальность всё это или очередная галлюцинация - густой тяжёлый смог, подобно чернильному пятну, уже много лет, как охватил улицы этого пропащего города. Она жила в Готэме - в городе будущего, в городе киберпанка, плотских утех, алкоголя и наркотиков. Всем здесь заведовала мафия: образования не было, системы охраны безопасности жителей тоже. Вокруг всё было разгромлено и сожжено, но, однако, люди тянулись сюда. Именно здесь можно было попробовать то, что давно заменили на искусственный интеллект и синтетику - человеческое тело. Умути повезло, что она попала сюда как танцовщица клуба, ведь иначе её могли испробовать по-другому - в виде блюда в забегаловке. Хотя, по сути, её будни мало чем отличались, ведь её частенько брали именно для вкуса, для разжигания аппетита. Она еле нашла силы, чтобы поднять своё тощее тело и отвести его в душ, чтобы проснуться и собраться на смену. Первые капли воды были грязными, ржавыми, с запахом отходов, но потом заработала система фильтрации, которая неприятно дребезжала где-то под потолком. Она привыкла. Она ко всему привыкла. К своему новому цвету волос, к татуировкам, к сильно похудевшему телу, к дрожи в руках и ногах, к синякам под глазами и на теле. Она продолжала жить в дне сурка, абсолютно не отдавая себе отчёта в том, в чём она увязла, в какое болото влезла и как постепенно захлёбывается. Её тело было подобно свалке, собравшей на себе всю возможную грязь этих мест: в остатках еды, наркотиков, спермы, ароматического масла, воска свеч, в отпечатках сигаретных окурков. Ей было по-барабану. Волосы выпадали, дёсны истощились и неизвестно, как держали зубы, надломанные ногти скрывались под длинными накладными типсами. Но ей небходимо было выглядеть идеально. Проводя мочалкой по телу, она то и дело находила на себе новые синяки - болезненные, разрастающиеся на бледной коже мелкой сетью тёмно-фиолетовой паутины. Ей стоило позаботиться об этом позже. Опустив руку ниже, она поморщилась. Рука достигла места, над которым издевались больше всего. Нет, она не была той, в которую разрешалось входить внутрь, нет, для этого в подобных местах были другие девушки, с более высокими расценками. Но это никак не облегчало её участь. Аккуратно проводя ладонью, она чувствовала каждую складочку, каждую её клетку, которые болезненно щипало от реакции с мылом. Да, дезинфекция не помешала бы. Закончив с душем, она принялась собираться. Укладка, новый яркий маникюр, броский макияж с длинными стрелками, блестящие накладки на зубы, острый чокер. Красное тонкое кружево, не прикрывавшее ничего, чёрная кожаная мини-юбка и такой же чёрный топ, что был на подобие обрезанной рубашки без рукавов. Да, закрасить синяки на теле она не забыла. Остались линзы и помада, но её руки начали трястись. Сколько прошло часов? Десять? Двенадцать? Шестнадцать? Ей нужна была доза. Как раз, кстати, зазвучал колокольчик, зовущий её получить свой законный обед из кухонного подъёмника в стене. Да, её кормили, но настоящей пищей это не назовёшь. Непонятная серо-коричневая масса, с нисколько не спрятанным белым порошком на ней, бутылка воды и синяя таблетка. Даже это было щедростью. Умути не хотела есть, её тошнило, но ей надо было это сделать, чтобы работать. С отвращением она проглатывала ложку за ложкой, чувствуя и веря, что дрожь прекращается, что всё под контролем, что она ещё держится на плаву. Минералкой она запила эту мерзкую таблетку, эту современную синтетику, что позволяла её организму переносить гораздо большее, чем то, на что он был способен. Благодаря ей она не спала сутками, не ела, помнила те языки, которые знала, и продолжала улыбаться клиентам, ублажая их прихоти и опустошая им кошельки. Она вернула поднос в ложу кухонного лифта и закрыла створку, не забыв показать чистый язык на камеру. Еда не была выбором - она была условием. Ей стало легче. В груде вещей она откопала старый потёртый проигрыватель, который некогда был за мелочь выкуплен на свалке, и включила музыку. С каждой новой волной в начале рабочего дня, она могла наслаждаться музыкой, как раньше. Она, наверное, уже почти и не помнила, но до всего этого она мечтала стать певицей, выступать, носить красивые наряды, восхищать всех вокруг одним своим видом. Она хотела, чтобы на неё смотрели все. В принципе, она получила почти то, что и хотела. Помада легла идеально, линзы подчёркивали выразительность взгляда, придавая ему огня. Она добавила в образ чулки с подвязками, зная, как клиенты любят снимать с неё обувь и облизывать спрятанные под капроном ступни. Последняя страсть, что осталась в её, скажем так, жизни, были парфюмы - за ними она могла выйти из клуба, отправиться в другой город в единственный выходной, она даже училась создавать их самостоятельно. Кто знает, может, сложись её жизнь иначе, она бы смогла заниматься этим на профессиональном уровне. Она запрещала себе об этом думать. За ней пришли, началась её смена. Громкая музыка, кислый запах смешавшихся вкусов табака, мозолящая глаза завеса из дыма, шумные выкрики, ослепляющие лучи красочных софитов. Мир похоти, мир грязи, мир доступности и вседозволенности. Умути была известной шлюхой. Она начинала с танцев на шесте, принимая под резинку стринг всё большие и большие купюры. Она выделялась. Длинные стройные ноги, идеальной округлости ягодицы, упругая молодая грудь, изящные руки, шея, резкий принижающий взгляд, что доводил гостей до дрожи. Из-за неё дрались, её звали в вип-ложу, предлагая хорошие суммы и другие сопутствующие радости здешней жизни, её хотели видеть в другом ранге услуг, её хотели нагнуть и трахнуть. Почти каждый. В какой-то момент её ранг в самом деле повысили: от танцев до вип-ложи. Её можно было заказать в комнату танцевать, петь, раздеваться, выполнять приказы, с неё можно было даже есть. Очередь выстраивалась приличная. И сейчас она как раз шла за менеджером в одну из комнат, где уже собралась компания из сальных мужчин, что были богаты в этом районе, но за его пределами - такими же нищими, как и основная часть населения страны. Именно сюда они приходили доказать свой статус, пораскидать денег, показать кто тут «папочка». Важные клиенты для бизнеса, но ужасные для их сотрудников. Они часто заказывали её. Им нравилась её начальная бойкость, стойкость, резвость, которые они постепенно, из раза в раз, медленно убивали. Им нравилось властвовать, доминировать, опускать людей, что смели так дерзко смотреть на них, будто свысока. Умути была идеальной игрушкой. Сначала она танцевала для них свои лучшие постановки, обтираясь промежностью о шест и имитируя половой акт, за отсутствием которого строго наблюдала камера в углу. Она перешла на стол, громко цокая шпилькой по стеклу, оставляя на нём вечные царапины, которые, конечно же, оплачивались гостями. Она задирала ногу и нажимала на их плечи туфлей, открывая сидящему вид на своё белье. Она с осуждением смотрела на этого выпившего урода, играя с ним в доминантку, требующую послушания и собственного удовлетворения. Она выбирала цель случайно, но на том месте хотел быть каждый в комнате. Они подзывали её алкоголем, деньгами, порошком. В конце концов самый щедрый, нисколько не скрывая своего чувства важности перед остальными, получал её острый каблук на свой пах. Их возбуждала девушка, что в любой момент могла лишить их своего самого ценного органа, они обожали её остроту и колкость, они любили её нахальство. Её жертва, ноя от возбуждения, срывала с неё туфли, принимаясь вылизывать ступни от пятки до пальцев, посасывая их и оттягивая капрон. Умути без интереса наблюдала за подобным, а после, кинув фразу вроде «ты не достоин», уходила к другому. Она сама пробуждала в них ярость, такова была её задача - делать то, что от неё хотели на самом деле. Чем дальше и дальше шло время, тем хуже становилась ситуация. Её раздевали до белья и заставляли пить алкоголь в огромных количествах. Её сопротивление забавляло гостей, и они, в ответ, радовали её очередным ударом. Каждый раз она поднималась и улыбалась им, говоря, что удар был слабым и им её не убедить. Тогда она получала больше. Теперь её заставляли облизывать чужие ноги. Потные, вонючие, с налётом грязи пальцы - именно их засовывали ей в рот, говоря об одолжении, о позволении, о её достойности делать подобное. Её опускали и делали достойной одновременно, ей делали больно, но тут же награждали другой формой унижения. Её дрессировали, её ломали. С её тела ели элитные закуски, и это было чем-то вроде небольшого перерыва, некая возможность отдохнуть, перевести дух перед следующим этапом. Но ей дали возможность почувствовать настоящий «отдых» - в одну из её бледных рук воткнули шприц, вгоняя сине-белую жидкость, синтетический наркотик, который должен был понизить её сознание, а после подействовать подобно афродизиаку, сделав её легкодоступной. Реальность начинала покидать её, оставляя вместо себя поплывший горизонт и яркие картинки с надписью «мне нужно больше». Умути подсела на эту иглу. Именно это вещество, название которого она не знала, меняло её до неузнаваемости. Она разрешала себя трогать, дёргать за волосы, вытирать об себя ноги и тушить сигареты. Она была похожа на собачку, выполняющую команду за лакомство, но вместо него она получала дорожку кокаина, которую она готова была вынюхать с любого места, с которого скажут. У неё закатывались глаза, от очередной бутылки алкоголя трясло, но она продолжала. Она до блеска вылизывала этот стеклянный стол, где ей услужливо выстилали дорожку из удовольствия, из чистого кайфа и наслаждения. Она снюхивала наркотик с их рук, обуви, трусов, ото всюду. Им нравилось, как её накрывало, и они давали ей больше. Намного больше. — Хочешь попробовать новый способ употребления? — один из компании, самый крупный, распластал её почти обмякшее тело на столе, снося бокалы и бутылки на пол. Он раздвинул ей ноги, отодвинул кружево трусиков, и, набрав ладонью порошка, с силой стал втирать его в её половые губы. Ей стало больно. Микро царапины, что остались в том месте после прошлой смены, не зажили, а столь нежная слизистая начала гореть от реакции с наркотиком, вводя её в исступление. Она почти кричала, но ей не дали. Ей закрыли рот, а для успокоения ввели ещё один шприц жидкости. — Думаешь хватит? Дай сюда. Я знаю где действие будет быстрее, — один из них, без секунды раздумий, взял и вколол шприц ей прямо между складок, вводя наркотик и оставляя шрам. — Сейчас точно успокоится. Они обкалывали её, втирали кокаин в самые интимные места и насмехались. Они дрочили на этот вид и, до боли, изводили её клитор. Они слизывали свою дозу оттуда, повторяя это снова и снова. Они не нарушали правила, ведь запрещено было только проникновение, что по прежнему фиксировалось камерой. Их не смущало, что все их действия ещё долгое время будут храниться в базе этого заведения, ни сколько, наоборот, они обустраивали самые лучшие ракурсы и виды, делая картинку ярче, оставляя свой след и свой почерк. Они кончали на её грудь, живот, лицо. Кончали на её промежность, и, смешав сперму с наркотиком, втирали эту смесь глубже, обязательно, после этого, дав испробовать ей это всё на вкус. Она была в нирване, она была в проклятой утопии. Она слизывала всё, что ей давали, и просила большего. Её пробивала судорога, но она разводила ноги шире, давая больше пространства для манипуляций. Ей больше не было больно, нет, её физическая боль столкнулась с духовной, и они просто выжгли её чувства, оставляя это тело абсолютно без всего. Без мыслей, без целей, без радости и грусти, без эмоций и ощущений. В неё продолжали вливать алкоголь, вкалывать жидкость, втирать порошок, это всё продолжалось, когда для неё время остановилось. Она вспомнила себя раньше - светлый, невероятно доброй души человек. Она любила музыку, пение, танцы, литературу, картины. Она любила искусство, она жила искусством и мечтала стать его частью. Но на место этого белого образа пришла ужасная, чёрная реальность. Её новый вид поставил ту неженку на место, из раза в раз повторяя, что она никто, и нет ничего, чего она была бы достойна. Её новая, испорченная, сущность говорила, что максимум для неё это не сгнить в канаве, будучи убитой клиентом, что уже будет считаться величайшим достижением. Что будет невероятным, если она сохранит себе все части тела и органы, и уж тем более, если ей не придётся всю жизнь работать подстилкой. Её новая версия убивала прошлую, давила ей на глотку, перекрывая кислород и ломая кости. Её новое тёмное «я» могло почти что победить, если бы не слова другого: — Мы всё равно умрём вместе. Она осталась лежать на столе, скончавшись от очередной судороги, что прошлась по всему телу и заставила её захлебнуться в собственной слюне и пене. Больше не было той дерзкой и яркой танцовщицы, больше не было той милой девушки, что была невинна и жила мечтой. Больше не было ничего из её мечты и увлечений. Это был её конец. Конец Умути Турксун.