***

Год 20**, где-то в горах Урала Металл врезался в подушечки пальцев. Мотор протяжно заскулил, а затем грузно выдохнул и смолк. — Да твою мать! — со злостью процедил Антон и вдарил кулаком по приборной панели. — Что случилось? — раздалось за спиной. Юра заглянул в кабину. — Этот гроб на колесах опять не заводится! — гневно прикрикнул Антон. В голосе слышались нотки отчаяния. — Пятый раз за две недели! Если не уберёмся отсюда до темноты… — Эй, полегче, — осадил Юра. — Нельзя так с машиной. Сколько раз она нас спасала. Он легонько прошёлся ладонью по рулю, словно гладил домашнюю кошку. — Прости, девочка, он не со зла, — мягко улыбнулся Юра. Мы стояли снаружи, глядя на старенькую серую буханку, что время от времени помаргивала фарами и хрипло вздыхала. Антон в безнадёге упёрся ладонями в лоб и слегка раскачивался взад-вперёд. Берцы утопали и хлюпали в топкой влажной почве. Смрадило. Так пахли тысячи и тысячи разлагающихся и сожжёных тел. Мы бежали от этого запаха, а он будто и не собирался пропадать. Напротив, теперь словно вместо всего кислорода на этой планете остался только он. На этой обречённой планете — только этот сладковатый, тошнотворный запах. За такое количество времени мы уже должны были привыкнуть к нему, но не выходило. В нём мы будто чувствовали, как сами разлагаемся и гниём. — Пересменка уже, — громко объявила Крис. — Дай я попробую. Всё равно следующие часов шесть мне вести. Юра отпрыгнул от буханки, Антон покорно покинул кабину. Крис лихо заняла его место и провернула ключ зажигания. Мотор чихнул и затарахтел ровно. Раза этак с третьего она всегда заводилась. — Что и требовалось доказать, — победоносно улыбнулся Юра. — Подход! — Руки прямые, а не подход, — осклабилась Крис. Антон фыркнул и провёл рукой по корпусу машины, но бережно, будто и правда извинялся. В глубине леса под весом шагов хрустнула ветка. Я обернулась, выхватывая в сумраке причину шума. Как говорится, доверяй, но проверяй. А поскольку в этом бьющемся в предсмертной агонии мире не осталось ничего, что заслуживало бы доверия, оставалось только проверять. Меж деревьев замаячила выцветшая ветровка. Всё верно. Возвращался Денис. — Все мокрые, — бесцветно резюмировал он и бросил нам под ноги связку хвороста. — Как всегда. Простите. Мы понимающе закивали. В этих заплесневелых лесах, где воздух стал густым липким маревом, никогда нельзя было найти сухих веток для костра. Всегда приходилось сушить: закреплять связку на крыше буханки и гнать, пока потоки ветра не высушат полугнилое дерево до следующего привала. Ценнее бесценного бензина — только огонь. — Костра сегодня не будет, — продолжил свою траурную речь Денис. — Значит, и жрачки тоже. Эля и Нина встрепенулись и обратили взгляды в нашу сторону. Нина вытерла ладони о комковые штаны — остались багровые кровавые следы. Потроха от добычи надо было собрать и закопать в землю. Ни к чему нам оставлять следы. — Мясо пропадёт до завтра, — серо произнесла Эля. — Простите, — ещё суше повторил Денис. Это стало точкой в дискуссии. Значит, на завтра еды у нас нет. Паршиво. Ту же мысль я прочитала в глазах Нины и Крис. — Было бы посвежее, протянуло бы сутки, — пробормотала Нина. — Но это, — она махнула рукой туда, где лежали освежёванные тушки, — не вариант. Я запустила руки в карманы и вздохнула. — Помните? — бросила я, поднимая глаза. Все обратили на меня взгляды и кивнули. — Будет день — будет пища, — хором, как по команде, проговорили мои товарищи. Я удовлетворённо кивнула и, крутанувшись на каблуках, захлюпала в сторону нашего привала. Делать нечего. Надо выходить на охоту. Охотиться вечером — дело паршивее некуда. Но ещё хуже — ехать навстречу неизвестности, понимая, что под рукой ни хрена съестного. Обычно мы заступали в охоту вместе с Алёной, но она сейчас была в разведке. Я на ходу подцепила с земли колчан. Мой лук был навален на стенку палатки; я натянула тетиву и рысцой двинулась вглубь леса. Очень удобно лазать по деревьям, когда на тех не осталось ни листочка — всё выжгли кислотные дожди. Теперь лес стоял чёрным погостом, могильными крестами торчал из земли. Я вскарабкалась на вторую снизу ветку того, что раньше было сосной, и притихла. Ни шороха. Чёрт, да здесь ничего живого, кроме нас. Лес стоял в кладбищенской тишине. Вся тварь спряталась или сдохла. Эти мысли, однако, я беспрестанно отгоняла. Будет день — будет пища. Правило нерушимое. Надо хоть пополам разорваться, но принести мяса, иначе придётся по очереди рубить руки. Мышцы уже затекали от неудобного положения. Я прижалась плечом к стволу, когда до меня донёсся шорох. Слух мне всегда был верным другом. Я вложила стрелу в седло и натянула тетиву, устроив руку под подбородком. Ни черта дальше десяти метров не разглядеть — зрение уже подводило. Оставалось полагаться на слух. Нельзя торопиться. Ещё секунда… Стрела просвистела вперёд, лихо миновав обугленные стволы. Сразу же следом, чуть вбок, ринулась, рассекая воздух, вторая. Тут уж медлить было нельзя. На землю по очереди глухо шлёпнулись два тельца. Я спрыгнула с дерева, хлюпнув подошвами, и поспешила за добычей. Стрелы разбазаривать никак нельзя. Конечно, этими двумя соколиками мы все не наедимся. Однако ж мы привыкли есть понемногу, больше даже глазами. Кому-то надо было съесть чуть больше, а кому-то — пару укусов, охотку сбить. Надо будет завернуть тушки в рубище и заложить ненадолго в землю, чтобы хоть немного помёрзли, пока мы не двинулись. Вернувшись в лагерь, я подвесила добычу на растянутый между двух деревьев жгут. Ребята воодушевленно мне кивнули. С облегчением я заметила, что вернулись из разведки Дана, Алёна и Елисей. Хорошие новости — все в сборе. — Надо обсудить кое-что, — серьёзно начал Елисей. Все притихли. Такие заявления обычно ничего хорошего не сулят. Елисей не успел ни развеять, ни подтвердить наших опасений — из-под брезента показался Вова. — Чай готов, — спокойно проговорил он. Елисей кивнул, так и не начав говорить. Все беспрекословно, друг за другом последовали в палатку. Каждодневное чаепитие было нерушимым правилом нашей свары — наверно, наравне с правилом пищи. Каким бы трудным ни был привал, сколько бы ни было у каждого дел, мы все, как один, по команде усаживались и пили чай. Это было, пожалуй, единственным, что всё ещё выказывало в нас людей. Необходимый ритуал, чтобы мы не забыли, что всё ещё принадлежим роду человеческому. Конечно, та смола, что мы пили, мало чем напоминала тот чай, что мы смутно помнили из далекого прошлого. Мы собирали жалкие остатки каких-то полевых культур, что находили по пути, терпеливо сушили, а затем заваривали. Серая прокипевшая кастрюлка булькала непрозрачной бурой жидкостью. Посуда стояла на маленьком таганке, под которым тлела портативная таблетка для розжига. Для костра она едва ли подходила — даже хворост не просушит, да и эти сокровища цивилизации были у нас в дефиците. Но чтобы чай заварить — самое то. Мы сгрудились вокруг таганка и терпеливо ждали каждый своей порции пойла и животрепещущего разговора. Я приняла в руки от Вовы кружку с чаем и улыбнулась. Елисей взъерошил волосы и заговорил: — Итак, надо понимать наше положение, — он достал из внутреннего кармана куртки заломанную, обклеенную пожелтевшим скотчем карту и развернул в центре круга. — Здесь, — он ткнул пальцем в обведённый маркером овал, — точка пассионарности. Мы сейчас находимся где-то на границе спокойных земель, — он провёл пальцем по карте, немного на запад. — Если мы двигаемся дальше на восток, мы входим в последний отрезок перед Точкой. Самый опасный и дикий. Мы замогильно молчали. Все многозначительно пялились на карту, но, по правде сказать, мы ни черта не были уверены, что движемся в соответствии с ней. Вот уже несколько месяцев мы чертили землю наугад. Но с картой было проще. Так сохранялась хотя бы умозрительная уверенность в каком-то порядке. Ни компаса, ни какого-либо другого ориентира у нас не было. По звёздам тоже было не угадать — неба мы не видели уже несколько лет. И мы знать не знали, что там находится в этой эфемерной точке пассионарности. Она где-то на Урале, это мы знали точно. Мы определённо стремились к ней, искали её — парадиз, Ноев ковчег, какое-то пристанище. Думать о том, что там может не оказаться ничего, а только такая же мёртвая земля, мы не желали. — Хер его знает, какая тварь там водится, — продолжал Елисей. — И водится ли вообще. И мы не знали, что из этого хуже. — По трассам не пройти, — подала голос Дана. — Все в труху. Только лесами пробираться. Но хрен разберёт, какие там леса. Может, рощи какие-нибудь — тогда не пролезть. — К сути, — проговорил Антон. — Придётся идти несколько суток без привала, — ответил Елисей. — Дать километров триста, не меньше. Крис? — Да хоть пятьсот, лишь бы топливо было, — отозвалась Крис. — Значит, пойдем ближе к обочине. Может, за заправку наткнёмся, — констатировала Алёна. — Целую? Вряд ли, — вклинился Денис. — Раньше времени не будем загадывать, — произнесла Нина. — Может, обойдётся, и мы сможем остановиться. Я тем временем начала понемногу тонуть в собственных мыслях. Да, топливо. Топливо было главной проблемой. Почти все заправки, что нам попадались, были уже взорваны. В редких случаях нам удавалось наполнить канистры и ехать, не думая о подпитке нашей буханки хоть немного. А если мы заходим в дикие земли, кто знает, останется ли отсутствие топлива нашей основной проблемой… — Приём! — услышала я над ухом. Я моргнула. Заметила, что чуть не выронила кружку. — Полазна вызывает Галю! — Юра щёлкнул пальцами перед моим носом. Я встрепенулась. — Да? — Как у нас с запасами? — хмуро спросил Елисей. — Две птичьи тушки, — ответила я. — Мясо жёсткое. Елисей подпёр голову кулаком. На лбу пролегли напряжённые складки. — Есть ещё времянка, — поспешила успокоить Эля. Времянка. Так мы называли наш запас ягод и сушёных кореньев. На таком долго не протянешь. Придётся поголодать. — Значит, поступим так же, как в зимний перегон, — предложил Вова. Зимним перегоном было время, когда мы гнали машину по рекам, с января по март. Мы почти всё время спали. Сон заменяет еду. Больше всех ели те, кто попеременно был за рулём. — Значит, решили? — оглядев нас, спросил Елисей. — Топим по лесу вдоль трассы, ищем заправку. Экономим еду. Все согласно закивали. — Закат через два часа, — объявила Алёна. — Сворачиваемся. Все высыпали из палатки и спешно взялись за сборы. Через полчаса все наши немногочисленные пожитки были покиданы в машину, и мы сами забрались внутрь, готовые двинуться в путь. Крис завела двигатель — благо, в этот раз буханка не стала капризничать. Место возле водителя занял Антон. Мы теснились и жались друг к другу, как привыкли. Места здесь было совсем мало — никто не мог вытянуть ноги. Машина тронулась; нас тряхнуло, но в тесноте это почти не ощутилось. Какое-то время ехали в тишине. Стало заметно смеркаться. В тёмном салоне мы еле могли разглядеть друг друга: кто-то сидел, прижавшись к стенке, а кто-то посередине на полу. Мы переоборудовали салон: сидячих мест стало намного меньше, но мы хотя бы могли уместиться все. Вдруг кто-то тихонько затянул: — Эта талая вода напоминает мне всегда… Тут же, как заведённые, мы все завторили: — Что случилось той весной, когда мы встретились с тобой… Машину потряхивало, бросало на кочках, а мы пели. Один из немногих способов успокоиться. Мы изредка пели, когда впереди был новый день, предугадать который было невозможно. В нашем репертуаре было немного песен. У каждого из нас по отдельности, конечно, остались в памяти разные песни, но каждый старался сохранить их внутри себя. Как память о прошлом, о спокойной жизни. В пении мы все становились одним целым — существами, ногтями и зубами цепляющимися за жизнь. Песни, чай и старая буханка — вот и всё, что осталось нам от наследия человечества. Когда стемнело, затихли все. С включёнными фарами ехать было опасно, но без них — опаснее вдвойне. Кто-то тихо посапывал. Стало заметно холоднее. Я прижалась к Нине и укрыла наши ноги мешковиной. В тесной машине, с верными товарищами посреди мёртвой тайги мне вспомнился знакомый напев: «Псы с городских окраин». Именно ими мы и были. Затравленные животные, вечно бегущие, выдирающие жизнь с мясом. И следом — строки припева: «А в этом месте по-другому не прожить»… Вдруг раздался грохот. Буханку тряхнуло так, что она едва не перевернулась. Снаружи послышался скрежет. Так скрипит металл по обшивке машины. — Твою мать, — процедил Елисей. — Тоха, Крис, в салон! Дважды повторять не надо было. Теперь мы в полном составе сгрудились в тёмном салоне. Мотор не работал. Все окончательно проснулись и отпрянули от стен машины. Вдруг тряхнуло ещё раз. Это не ветер и не деревья. Кто-то намеренно раскачивал машину снаружи. Что-то раскачивало. — Что это за хрень? — прошептала Алёна, но никто не ответил. Совсем рядом раздалось утробное, протяжное рычание. Тогда мы поняли: это когти скоблили по корпусу машины. Вокруг буханки кружили тяжёлые шаги. — Доставай ружьё, — твёрдо шепнула Дана Елисею. Сердце заходилось в бешеной пляске. Это последний рубеж отчаяния. Ружей у нас было два, мы ими почти не пользовались — патронов не найти. Машину качнуло сильнее. Нечто снаружи желало выскоблить нас отсюда. Значит, либо мы их, либо они нас. Щелчок предохранителя — две двустволки. Елисей и Дана молча обменялись кивками. — Будьте готовы давить на тапок, — проговорил нам Елисей и встал на ноги, насколько этого позволял потолок. Мы зашоренно сбились в кучу, сидя на полу. Елисей прислушался к шагам и шорохам, а затем откинул люк на крыше. Они с Даной рванулись кверху. Раздались выстрелы. Запахло порохом. И если посреди ночи в этой мёртвой тайге нам удастся отбиться от неведомых тварей, которыми кишат эти леса, если хватит патронов и топлива, если мы уйдём отсюда живыми, с этого часа начнется новый отсчёт истории человечества.