Часть 1

Весьма прохладным ноябрьским вечером я как обычно вышел из подъезда. Это было время, когда зима не спешила приходить, но без перчаток выйти уже нельзя было. Вёл я за собой огромного овчара — кавказца. Он следовал по ступенькам за мной, волоча за собой пушистый хвост, который мне придётся будет после прогулки отмывать тщательней всего остального. Я взял его к себе ещё щенком у «заводчиков» с Авито, с этого времени прошло полтора года. Только, как выяснилось через некоторое время мне отдали «палёного» кавказца: он оказался помесью породистой собаки с каким-нибудь потомком чау-чау во втором поколении, у которого, похоже, были такие же висящие ушки. Да и размером он значительно превосходил её. И характер у него был не таким, как у любимой полицейскими собаки: как-то раз он испугался таксы на поводке, которая с любопытством подбежала к нему, а он спрятался за меня. В тот день потерял уважение в моих глазах. В это время темнело уже рано, но я был не из робкого десятка и не боялся ходить с трусливым кавказцем в рощу. Это была лесистая местность, которая имела спокойное соседство с белокаменной церковью и прилежащими к ней асфальтовыми дорожками и такими же белыми скамейками, которая не была мне особо интересна. В гущу леса не углублялся, ходил по кромке, чтобы, чуть что, выйти на оживлённую улицу. Сквозь редкие облезлые деревья я видел фонарные столбы, слышал автомобильные гудения. Днём по этой территории наворачивали спокойным шагом круги старушки, и на широкой тропе трава давно была вытоптана. Зимой я катался здесь с одноклассниками на лыжах на уроке физкультуры. После дождя поднялся негустой туман, капли оседали на моих щеках, стекали вниз по шее, одетые в высокие резиновые сапоги ноги чавкали по слякоти. До этого я пару раз чуть не поскользнулся и не выпустил поводок из рук. Я смотрел на землистого цвета спину в неприглядных коричневых пятнах кавказца, ковылявшего немного впереди, поводок из кожзама был намотан на мою руку. Иногда мы останавливались, когда он отходил от тропы в траву, чтобы сделать там свои дела, обнюхивал корни и стволы деревьев, на которых, судя по всему, оставили метки его сородичи, и он мигом исправлял это. Неожиданно пёс замер, и его покоившиеся на голове ушки зашевелились. — Что такое, дружище? Опять какой-то козявки испугался? — спросил я, вспоминая тот случай с таксой. Конечно, ничего он мне не ответил, а только едва слышно заскулил. Я начал вглядываться в чернеющую впереди лесную чащу, но там не было ни души. — Давай я тебе фонарик включу, чтоб не страшно было. — сняв перчатку, отчего пальцы начало покалывать от холода, я включил на телефоне режим «фонарика», который стал светить холодным белым светом. Он не мог охватить большого расстояния, я только посветил вокруг себя, обнаружив тонкие искривлённые стволы деревьев с крючковатыми ветвями, на которых покачивались редкие засохшие листья, блеснул светом на утопающие во влажной тёмно-серой грязи сапоги и застенчиво выглядывающий из косматых «штанишек» хвост овчара, перепачканные ноги, на его блестящий от влаги нос и чуть опустившуюся шерсть. Я пошёл впереди, потянув за собой поводок, и пёс робкими шагами побрёл за мной. Впереди я увидел какую-то сухонькую бледную фигуру и не сказать, что удивился, ведь время было «детское», девять вечера. Овчар снова заупрямился, схватил огромной пастью поводок и зажевал его, как эскалатор. Это начало меня раздражать, я попытался вытащить часть верёвки, наматывая на и так немного припухшее от намотанной части запястье. Ни мягкие уговоры, ни суровый тон не возымели успеха, и мне пришлось вести его обратно, что ж делать, этого волкодава было не так-то просто сдвинуть самому. Я понукал идти назад, и пёс забегал трусцой вперёд меня, почувствовав явное облегчение. Впереди я увидел ещё один силуэт, такой же тонкий и будто сотканный из воздуха — он шёл не так как первый, от нас, а навстречу. Мне казалось, что это очередная старушка, правда, зная их поведение по своей бабушке, у них мало причин выходить в рощу да и при такой противной погоде и без сопровождения той же подружки. Они обычно жаворонки, которые в это время сидят по домам и готовятся ко сну. Как только я подумал о подружке, впереди показался ещё один силуэт, чуть меньше. Мне померещилось, что неизвестный мне человек «раздвоился», как клетка, если вспомнить урок биологии за седьмой класс. При тусклом свете фонаря и не такое померещиться может, но я всегда был скептиком, который пока не увидит что-то из ряда вон выходящее собственными глазами, то не поверит и никогда не был парнем из робкого десятка. Я посвятил на них фонарём. У этих фигур виднелось по две палки в руках, а передвигались они странно: это было как слайд-шоу, по грязи они не ступали, ноги их были в спокойном положении, они только исчезали и появлялись через полсекунды уже ближе. Между нами оставалось метров десять, но я так и не увидел, во что они одеты, и как выглядят их лица. Они напоминали мне эскиз, нарисованной дрожащей рукой алкоголика после очередной пропущенной рюмки. Я намотал поводок на руку, хотя знал, что мой пёс никогда не нападает на людей, разве что пару раз может издать громогласный лай. И в этот раз он не только замер, но и попятился назад. Никакой агрессии со стороны незнакомцев я не чувствовал, но их вид казался мне жутким. Единственное, что при себе имелось — это фонарик и откормленный трусливый овчар, который при случае убежит — только пятки засверкают. И собирается он сделать это прямо сейчас, только я одной рукой удерживаю его уже за ошейник, а другой свечу телефоном. Своего компаньона я едва удерживал, чтоб не убежал, а у самого коленки дрожали. Фигур стало уже три. Я остановился и вцепился мёртвой хваткой в ошейник, слыша где-то на краю сознания громкий вой моего пса, который свернулся комочком и спрятал морду в лапах. Я разглядел прохожих достаточно хорошо и чуть не схватился за сердце — будто сотканные из ниток облаков лица с тёмными провалами глаз буравили меня, и инстинктивно я ретировался куда-то назад, а потом опрокинулся навзничь, поскользнувшись о грязь, и в глазах я увидел, как посыпалось разноцветное конфетти, а в затылке возникла тупая ноющая боль, и несколько секунд я был поглощён ею, пока собака не издала лай, напоминающий тогда раскаты грома. Я попытался принять сперва-наперво хотя бы положение сидя, почувствовав спиной что-то твёрдое. Это оказался пень, на который я так неудачно приземлился. Телефон, конечно, я тоже выронил, и он лежал экраном вниз в потускневшей клочковатой траве. Одна их них сказала глухим голосом, который напоминал порыв осеннего ветра: — Убери этого зверя с нашего пути! — её ответ, почему-то мне казалось, что у этого существа есть половая принадлежность, и что они для призраков слишком «стары», не соотносился с этим голосом, а движения губ, да и их самих не наблюдалось, а две другие её товарки будто вросли в землю, из-за её плеча поглядывая на нас. — Простите, — залепетал я, не отрывая взгляд от этих силуэтов. Пошатываясь и чувствуя терпимую головную боль, я ухватил овчара за ошейник и призывал его замолчать, а потом потянул его прочь от тропы, оглядываясь назад. «Пора нам домой, дружище, нагулялись досыта». Когда я обернулся, то увидел одну деталь: призраки держали лыжные палки, на которых даже было что-то написано. А как именно что-то эфемерное могло держать вполне реальный предмет подобием рук, будто одетых в варежки, для меня оставалось загадкой. Моих ушей коснулся порыв ветра, который можно было интерпретировать как речь: — Молодёжь, в рощу ночью не ходите… вы мешаете нам заниматься скандинавской ходьбой. Фигура, та, что самая большая, буравила меня своими чёрными провалами глаз в то время, как её две притаившиеся товарки выпрямились как по команде и ушли с ней, но скорее они перемещались. В приветственной домашней обстановке я наконец обмозговал случившееся, пока овчар, не менее впечатлённый увиденным, жался ко мне, как щенок. Мне тоже хотелось к кому-нибудь прижаться, дождаться, когда со смены вернётся матушка, но мне оставалось только машинально гладить пса, причём ещё не умытого, по голове. Бабуля моя, не особо любимая мной по причинам, к этой истории не относящимся, умерла совсем недавно — недели три назад. Она отсчитывала дни в постели у нас в квартире, нижняя её часть была парализована после инсульта. Досадно, что её ежедневные занятия скандинавской ходьбой, оказали не столь эффективными, как она кичилась этим. Палки лежали неизменно в комнате, где умерла бабуля, за дверью, рядом с совком и веником. Из-за нелепых суеверий моей матери все вещи там оставались до сих пор не тронутыми. И этим вечером, точнее, уже ночью, я бесцеремонно ворвался в комнату и посмотрел за дверь, где этих палок не оказалось. Потом я спрашивал у матери, не выбросила ли она их случайно, умолчав о том, что входил в комнату, но она ответила, что они всегда лежали там, где я посмотрел минувшим вечером.