Что значит быть кошмаром

      Что значит быть… кошмаром?       Долгий, низкий смех, будто скалы трутся друг о друга в глубине пещеры, постепенно нарастает и заполняет пространство, лишённое всякой теплоты.       Серьёзно? Ты спрашиваешь о сути кошмара у того, кого победили? Кто должен был бы вечно спать в каменной темнице? Забавно. Иронично. Учитывая, что ты, видимо, зачем-то освободил меня для этой беседы… что ж. Ладно. Я, так уж и быть, поделюсь. Полагаю, ты заслужил толику истины, раз притащил меня сюда.       Быть кошмаром? Ха. Ты формулируешь вопрос как жалкий психолог, копающийся в детских фобиях. «Быть пленником страхов». Какая пошлость.       Быть кошмаром — значит быть царём. Царём той империи, что простирается за закрытыми веками каждого живого существа. Я не жертва страха — я его скульптор, повар и конечный потребитель. Самый примитивный, животный ужас, тот, что скребётся в подкорке, когда гаснет свет — это не моя цепь. Это моя пища. Моя валюта. Моя краска.       Я не просто «показываю» им их страхи. Я краду их. Присваиваю. Я влезаю в самую дрожь их сердца, в тот забытый шепот инстинкта, который кричит «опасность!», и я становлюсь этим шепотом. Я становлюсь ими. Их страхом темноты, одиночества, беспомощности, потери. А потом… потом я заставляю их бояться не просто тени, а самой идеи силы, которая не спрашивает, не договаривается, не ведает ни сомнений, ни жалости. Силы, для которой они — всего лишь резонансная камера для усиления их собственного ужаса.       Ты, наверное, слышал, как они там, в своём светлом мирке, бормочут о «тёмном зеркале», которое «обнажает их слабости». Слабые всегда придумывают красивые метафоры, чтобы оправдать своё поражение. Я — не зеркало. Я — молот. Молот, который не отражает хрупкое стекло их самоуверенности, а разбивает его вдребезги, чтобы они услышали музыку своего же треска.       Их дружба? Их гармония? Их магия, построенная на взаимопонимании? Это детская сказка, которую они рассказывают себе перед сном, чтобы не услышать шорох в углу. А я — и есть тот шорох. Я — реальность, которая наступает, когда сказка заканчивается. Неоспоримая. Неотвратимая. Окончательная. Я — доказательство того, что под тонким слоем цивилизации и добрых слов всегда лежит первобытная, голая правда: всё боится. И всё, что боится, — может быть съедено.       Так что быть кошмаром — это не состояние. Это превосходство. Это знание, что ты — конечная инстанция в иерархии ужаса. И что все их попытки «осветить тьму» лишь отбрасывают более длинные и чёткие тени, в которых мне только удобнее хозяйничать. Они породили меня из своего же страха перед одиночеством и силой. И в этом — их вечная, прекрасная ошибка. Потому что я здесь. И голоден.       Кентавр резко замирает, всматриваясь в тень. Этот взгляд… он не отступает. Он не боится. Он не питается им. Он просто видит. И в этом — что-то новое, непривычное, раздражающее до ярости.       Не просто так… Не просто так меня вытащили из небытия для этой болтовни. Снова Дискорд? Принял форму Грогара? Или… или что-то похуже?       Его голос теряет бархатную убедительность, в нём слышится холодная подозрительность.       Если это его дурацкая игра или игра принцесс… пусть лучше вернут меня в камень. Я не стану прыгать по его указке. И уж тем более не буду «исправляться». Никогда. Слышишь? Никогда.       Но взгляд не отвечает. Он просто продолжает сверлить, безмолвный и неумолимый. Тот делает резкое движение, словно пытаясь отмахнуться от комара.       Ну что, взглядом прожжёшь? Может, он магический? Нет… нет, я не чувствую магии. Никакой подпитки. Ни страха, ни гнева, ни даже любопытства. Просто… пустота.       Его собственные слова, кажется, пугают его больше, чем любая угроза. Голос начинает срываться, набирая неестественные высокие ноты.       Слушай-слушай, просто хватит! ХВАТИТ! Это же глупо! Бесполезно! Меня не исправить! Понимаешь, почему?!       Он делает паузу, тяжело дыша, и когда говорит снова, это уже не рык, а скрежет, полный отвращения — к себе, к ситуации, ко всему.       Моё существование… моя сила… она полностью зависит от них! От слабых! От их дрожи, от их криков, от магии, которую я высасываю, как вампир! Без этого я… я пустая оболочка! Призрак! Я не могу создать ничего своего! Ни-че-го! Только украсть. Только исказить. И мне это… мне это нравится… Что? Исправиться? Жить в мире? Сидеть в своём «царстве» в покое?       Он дико смеётся, и этот смех звенит истерикой.       Не-не-не, не слышал! Моё царство — это вечная война! Атака и поглощение! У меня нет «покоя»! У меня нет… сложных чувств! Я мыслю только так: сила или слабость. Есть или быть съеденным. Другого не дано! Понимаешь?! Другого. Не. Дано.       Он замолкает. Внезапно вся ярость из него уходит, сменяясь леденящей, тотальной усталостью.       И знаешь что… я правда устал. Устал от этого. От вечного рычания. Мне не хочется больше говорить. Если уж на то пошло… давай покажем силу? Хотя… хотя скажу честно. Всю магию, всю накопленную мощь… они высосали. Эти жалкие, мерзкие пони. Так что…       Он разводит когти в универсальном жесте капитуляции.       Ты автоматически победил. Поздравляю. Чего ждёшь? Можешь меня добить. Уничтожить. Стереть. Буду благодарен.       Он замирает в ожидании удара, распахнувшись навстречу небытию. Но ничего не происходит. Только тишина и этот невыносимый, всепонимающий взгляд.       Нет?.. Тогда… мне что, уйти? Просто… уйти?       Молчание.       Тирек медленно, неуверенно поднимается. Его расхваленная форма и сила, ещё недавно грозившая заполнить собой всё пространство, теперь кажется сморщенной и незначительной. Он оглядывается через плечо, его взгляд на мгновение встречает пустоту, откуда исходило давление. Ни вызова, ни страха, ни даже интереса. Он отводит глаза первым.       Без слов, без рыка, без тени своей былой мифологической ужасности, кентавр разворачивается, подходит к двери, которую раньше не замечал, и бесшумно выходит.       «Лорд Тирек»              «Первый кошмар — это быть бурей, которая крушит города. Второй — быть вечной, беззвучной пустыней, в которой засыпано само понятие оазиса. В первом случае ты — стихия, пусть и губительная. Во втором — ты сам являешься вечным засушливым климатом своей души, где ничего не может вырасти, даже надежда на дождь. Буря когда-нибудь стихнет. Пустыня — это и есть ты, и она будет длиться, пока ты существуешь.»