Часть 1

— Глэм меня прибьет за такие фокусы, — Чес по своей привычке усмехается то ли над осознанием того, как сильно он в этой ситуации лохонулся, то ли над всей ситуацией в целом. — Да нормально, — непривычно медленно и растянуто произносит Лидия. Она съедает окончания, что, казалось бы, не позволительно для девушки, у которой всегда была идеальная дикция и наблюдался воспитанный отцом уверенный тон, не допускающий всяких мямляний и прочей «раздражающей» речи. Хотя в ее состоянии, наверное, могло быть и хуже. И снова она повторяется, — все нормально. — Ли, ты пьяная в дрова, — бродяга крепко держит за руку шатающуюся подругу и думает о том, что брат вряд ли будет рад увидеть сестру в таком состоянии. Хотя, кто знает? Так же, как и от Чеса, от Глэма можно было ожидать любой реакции. — Да какие там дрова? Я выпила то чуть-чуть… да я почти трезвая! — язык заплетается, и только рука парня, держащая ее, не дает ей, споткнувшись об камень, поцеловаться с промерзшей землей, — и вообще… это, как его? Хорошо мне, короче! — Сейчас-то тебе хорошо, — и Чес не произносит в слух, что утром будет плохо всем — и Лидии, которую, вероятнее всего, будет полдня тошнить, и Чесу с Глэмом, которым придется подносить ей тазик и заваривать черный крепкий чай. А Чес в придачу получит от блондина пару затрещин, за то что сестру напоил.       Все начиналось довольно обычно — у Чеснока было много друзей и знакомых. Постоянно его звали на какие-то тусовки и гулянки, на что он чаще всего отвечал отказом, но в этот вечер решил, что неплохим решением будет немного развеяться и повеселиться. Сразу же позвал с собой друзей. Лидия ответила каким-то неуверенным ни «да», ни «нет», но в итоге согласилась. Там сыграли свою роль и любопытство, и желание узнать на собственной шкуре, что такое настоящая тусовка, и, наверное, самое главное, слова Чеса о том, что без них ему там вообще делать нехер. В итоге она согласилась. Приятель в этом плане был более решительным и категоричным, ответив, мол пусть друг с сестрой идут вдвоем, развлекаются, а его такая идея времяпровождения не слишком привлекает. Он лучше в обнимку с гитарой посидит. На том и согласились.       Лидия уже не была удивлена, когда Чес притащил ее в какой-то убогий клоповник. Она уже не ожидала увидеть не то что какой-нибудь роскошный дом, но и хотя бы тот, который можно было назвать хоть немного приличным. Большинство из них напоминало какие-то притоны или бордели. Сначала девушке хотелось блевать после первых 3 минут нахождения в подобных жилищах, но со временем и огромным трудом она привыкла, а сейчас даже начала видеть в этом своеобразную красоту. Вот только одно дело забежать с Чесом на пару минут, чтобы что-то забрать, а уже совсем другое осознанно остаться на длительное время, чтобы выпить. И тут главной проблемой стало то, что она никогда в жизни не пила.       Так непривычно: куча людей, громкая музыка, стол, на котором было много алкоголя и почти совсем не было еды. Большинство людей даже не знало друг друга, кто-то уходил, а кто-то приходил. Целовался с первым встречным и занимался сексом в туалете, пока кто-то по другую сторону двери, не сумев дождаться, пока уборная освободится, блюет на собственные кроссовки. Странно, непривычно и так аморально. Но Лидия здесь. — Ты вообще никогда до этого не пила? — продолжает расспрашивать не слишком дееспособную подругу Чес. Ему и любопытно было, да и надежда была, что в таком состоянии Лидия сможет рассказать побольше о своей прошлой жизни. Глэм не слишком любил об этом трепаться, а для Лидии эта тема вообще была под строгим запретом… в трезвом состоянии. — Никогда. Даже когда мама сказала, что на 16-летие мне можно налить бокал шампанского… один чертов бокал! Так вот, он тогда очень сильно взъелся и накричал на нее. Говорил, что алкоголь убивает мозг, а у него и без того лишь один… толковый ребенок, — Лидия была сейчас не в состоянии скрывать бесконечное презрение в голосе при упоминании отца, — про Себастьяна и говорить нечего. Ему запрещено было все, что отец не находил выгодным для себя. — Дерьмово, — и хоть бродяге никогда в жизни не понять, какого было этим двоим белобрысым птичкам жить в золотой клетке отцовского террора, он все равно испытывает странное чувство жалости, когда замечает дерганность Глэма, когда кто-то начинает в его присутствии повышать голос, пусть даже не на него… пусть даже в шутку, и когда видит, какое усилия приходится сделать Лидии над собой, чтобы сделать что-то (хоть что-то!), что отец бы «не одобрил», и плевать, что папаши в ее жизни нет и больше никогда не будет… и неважно, как бы сильно она не старалась скрывать это поганое состояние от остальных. Чес все видит. Дурак, дурак — а сам не дурак. — Знал бы ты только, как сильно я его презираю, — речь была ни о ненависти (старый тиран не стоит такой сильной эмоции), ни об обиде. Нет. О полном безразличия презрении. Лидия не знала, существует ли чувство хуже этого. — Да и хрен с ним, пусть доживает свои деньки в окружении прислуги, которая перед ним чуть ли ни на задних лапках скачет, а за спиной мечтает нож в шею воткнуть и обоссать вдобавок, — парень пожимает плечами. На самом деле он действительно думал, что если человек не достоин твоего хорошего отношения, то он не достоин ничего, а уж тем более того, чтобы люди, ненавидя его, грохали собственные нервы.       Лидия не отвечает. Она лишь смеется. Так искренне, звонко и непринужденно, что у Чеса невольно на мгновение сбивается дыхание. И в голове крутится мысль, что она чертовски милая, когда смеется… пусть даже над шутками про смерть отца, есть ли разница? Следом приходит другая мысль — мог бы он каждый день заставлять ее так смеяться? Оказывается, пьяная Ли может раскрыть неизвестные ранее черты своей натуры. — Хех, согласен, забавно, — он крепче сжимает тонкую девичью кисть, мельком обращая внимание на то, что черный лак на бледных длинных пальцах выглядит нереально круто. Из раздумий его выбивает несильный толчок в бок — Лидия увидела стоящую неподалеку скамейку и потащила к ней держащего ее за руку парня. Они сели. — Ты вообще очень смешной, хоть придурок еще тот, — из ее уст даже это оскорбление звучало как-то ласково что ли. Она все еще улыбается, поэтому Чеснок готов хоть тысячу раз согласиться с тем, что он придурок. — Да, придурок, — с беспечной улыбкой произносит он в ответ, а Лидия резко меняется в настроении. — Че ты себя оскорбляешь? Себя любить надо! Кто еще будет любить нас, если не мы сами? Кто меня любить будет? Кто тебя? — говорить о чувствах вообще очень приятно. Любить? Эта мысль невольно крутится в голове. Лидия была не такой, к каким он привык — твердая и категоричная, грубоватая и с раздутым (или это просто воспитанный отцом образ, от которого она никак не может избавиться?) самомнением. Вся такая неприступная, холодная и, казалось бы, недосягаемая. И был у него по отношению к ней и своеобразный интерес, некоторое время горел азарт — желание выиграть в известную только ему игру, но все это так быстро и мимолетно, что бродяга даже не успел запомнить, как оно было... но вряд ли он когда-нибудь задумывался о том, нравилась ли она ему. Лидия — сестра лучшего друга, та, кого нужно воспринимать как должное. И кто ее будет любить? — Ну, я бы смог! — мыслей в голове куча, а на словах было легко. Быть может, что так даже проще. Чес никогда не был охотником за чем-то роскошным, умел радоваться простым вещам. Даже в плане отношений не искал идеалов, потому что знал, что за время его поисков можно потерять все. А ему оно надо? — Серьезно? — она усмехается. Усмехается дерзко и несколько ехидно, как будто разговор шел не о ней, а об очкастой ботанке из консерватории. Пальцы приятно немели и голову кружило от количества выпитого алкоголя. Она выплевывает на землю прожеванную вишневую жвачку, и Чес ощущает исходящий от губ девушки ягодный аромат. — Почему бы и нет? — Чес достает из кармана потертых штанов пачку сигарет, прикуривает и затягивается. Дым тяжелый и вонючий. — И как ты себе это представляешь? — Лидия наклоняется и затягивается прямо из рук Чеснока. В последнее время она начала делать это все чаще и чаще. — Ну как? Ты всегда рядом со мной — вся такая красивая, а я бью морду каждому, кто попытается тебя обидеть, — Чес даже не усмехнулся. Это не было шуткой. — Так это… вроде все так и происходит обычно, не? — с непониманием она глядит на парня, и вот в тот момент он уже начинает тихо смеяться. Да их отношения вообще можно было назвать почти семейными. Хотя, по сути они и были семьей. — Ну, а еще мы с тобой целуемся, я дарю тебе всякую милую хрень, ты радуешься и все, глядя на нас, вообще не вкуривают, что ты во мне вообще нашла, — это должно было стать очередной шуткой, если бы Чес на самом деле так не считал. — Ты заботливый. Ко мне еще никто никогда не был так чуток, — Ли смотрит с прищуром и улыбка ее немного смахивает на оскал. Даже в таком состоянии она выглядела довольно опасно, — а еще ты готов, сам ничего не имея, отдать последнее нуждающимся. Я очень уважаю тебя за это, потому что, кажется, сама на такое не способна.       Так и было. Была кровать Чеса. На которую пустили спать девочку, была раскладушка, которую хозяин уступил другу, а парню и на полу спалось неплохо. Зато на душе было спокойно. Он все-таки привык, а вот этим двоим все-таки адаптация давалась с большим трудом. — Почему? Я уверен, что когда надо, ты сумеешь протянуть руку помощи. — Да ладно. Смысл об этом говорить сейчас? Что я могу кому-нибудь отдать сейчас, если ничего не имею. Даже первая половина шмотья у меня твоя, а вторую ты стащил с какой-то веревки, пока она сохла, — и она снова смеется. Так и было. Косметику потырили у фанаток, почему бы и нет? Если у каждой стащить по одной помаде или палетке — не заметят, а Ли так целую косметичку уже себе собрала. «Сердце… ты бы могла отдать сердце...» — Да и о чем ты вообще говоришь? Да я в жизни не слышал столько комплиментов, сколько от тебя за сегодняшний вечер. — Это… хах, это как-то неосознанно получается. Видимо, я действительно сегодня перебрала, — усмехается, проводит ладонью по лицу, окончательно размазывая макияж. Черные тени и жидкая подводка — опасные вещи, в этом она уже успела убедиться. А еще была ярко красная помада, которая, кажется, совсем не подходила для девочки-подростка. Но Лидия продолжала красить ею губы так ярко и броско, как только могла. — Ты очень красивая, — Чес уверен, что подобного рода комплименты она слышала миллион раз. Он руку на отсечение дает, что были у ее папаши богатенькие партнеры, с чьими сыновьями он тайно надеялся потом сосватать свою дочурку. Или не тайно.       В следующий момент ему впервые становится рядом с девушкой неловко. Она поворачивается к нему лицом, глядит внимательно и… и хрен пойми, что сейчас в них творилось, но Чес почти уверен, что видит в них какой-то огонек. Он не замечает, как она кладет руки на его плечи и как постепенно расстояние между ними начало сокращаться.       Он совершает над собой просто огромное усилие, сумев схватить Лидию за плечи, прежде чем они поцеловались. И он глядит с легкой паникой, а она с непониманием. — Что такое? — и внезапно голос ее становится тихим и… виноватым? Нет, только не она. — Не могу, — на выдохе произносит Чеснок, продолжая держать хрупкие девичьи плечи. — Почему? Ты сам только что говорил про отношения. Про то, что красивая… про любовь. Что не так? — это в своем роде было для нее даже как-то обидно. Еще и алкоголь туманил разум, из-за чего и без того непонимающий взгляд становился безумно печальным. От этого взгляда сердце парня начало болезненно сжиматься. — Да. Ли, я не отказываюсь от своих слов, честно, просто… умоляю, повтори это, как только протрезвеешь. Я тебя очень прошу. Просто ты сейчас пьяная, и я не хочу, чтобы утром ты о чем-то жалела. Я дорожу общением с тобой и не хочу его испортить, не сумев удержать себя в руках!       Это было словно не он. Сам не ожидал от себя столь пламенной речи. Но это было правдой. Одно дело лобзаться с легкомысленными фанатками, которых он больше в жизни не увидит, но Лидия. Она не заслуживала такого отношения. Он сумел удержать себя в руках, хотя сейчас, с трудом сглатывая скопившуюся во рту слюну, ощущал дикое желание почувствовать, какого это. И все еще нос щекотал сладкий запах жевательной резинки. — Пойдем домой, а то Глэм будет переживать, — он снова крепко берет ее ладонь в свою, и они уже тихо возвращаются назад.       Вся ночь его прошла в объятьях одной долбанной мысли: «Повтори это, пожалуйста, когда протрезвеешь…»       И тогда он весь мир к ее ногам положит. Хотя, громко сказано. Он всегда будет рядом и будет защищать ее от всех. А она просто будет рядом. Вся такая красивая.