Часть 1

Первое Это случается с приходом осени, когда лето ещё не окончательно издохло, но уже попахивает мертвечиной, а твои мешки под глазами только-только начинают растягиваться на пол-лица. Здесь не продают сигареты малолеткам, потому что местным продавцам не пофиг на то, что они зарабатывают детям рак легких. Это вторая вещь, которую ты замечаешь по приезду сюда. Первой было то, что жизнь резко пошла под откос и вряд ли когда-нибудь станет прежней. Ты не знаешь, когда это кончится, кончится ли вообще. И совершенно не представляешь, что со всем этим делать. Ты выходишь на балкон отцовского коттеджа. Просто потому, что в самом коттедже больше находиться не в силах. Все эти бумаги, разборки с наследством, без конца что-то между собой обсуждающие сотрудники детского дома и твой нервно расхаживающий взад-вперед отец, от которого ещё долго будут требовать сделать выбор, что решит твою судьбу – ты правда больше не можешь всё это вытерпеть. Ты выходишь на балкон отцовского коттеджа. Какая-то странная тень мелькает на периферии взгляда и выходит за тобой. Ты делаешь вид, что не замечаешь её, потому что слишком устала, чтобы с кем-то сейчас разговаривать. Ты опираешься локтями на перила, выуживая из кармана потрёпанной толстовки то, что ещё нескоро увидишь, если отец решит всё-таки не отправлять тебя в приют - пачку сигарет. Это единственное, что ты успела прихватить с собой, прежде чем тебя сюда увезли на полицейской машине. Ты не уверена, что у тебя будет возможность вернуться обратно и взять что-то ещё, да и вряд ли там что-то осталось – всё-таки, пожар был сильный. Всё, что только было в этом доме, сгорело дотла, определённо. На самом деле, тебе даже было бы пофиг на свое ненужное сгоревшее барахло. Было бы. Если бы вместе с барахлом не сгорела твоя мать. Ты выбиваешь из пачки последнюю – последнюю, что уже плохо – сигарету и затягиваешься. Ты морщишься. Сигарета дешёвая, даже не будучи искусным знатоком в этом деле, ты понимаешь, что она очень не очень. Ты делаешь над собой усилие и заставляешь себя вдохнуть ещё отравы. Ещё одно усилие, и ты, чуть ли не давясь и еле сдерживая рвотный позыв, протяжно выдыхаешь сизый мерзкий дым, проклиная себя за то что купила такие отвратительные сигареты. Ты продолжаешь свои нелепые самоистязания, пока странная тень неловко переминается с ноги на ногу за твоей спиной. Вид с балкона отцовского коттеджа открывается отвратительный. Дом расположен на большом холме. У подножия холма расположена деревня. Деревня эта – старая, дома – полуразвалившееся, все вокруг – затянуто утренним туманом (сейчас очень рано – всего четыре часа утра), и будто бы мертво. Деревья ещё не полностью сменили цвет своих листьев – всё-таки, сейчас только самое начало осени – но уже потихоньку начинают это делать. Неспешно, обрывисто – листья краснеют кусками, неравномерно. Выглядит так, будто с неба на совершенно случайные участки совершенно случайных деревьев кто-то переодически харкает кровью. Кстати, о небе. Оно всё покрыто серыми облаками, которые в смеси с предрассветными сумерками, придают природному потолку какой-то невиданный, меланхоличный, блеклый, но глубокий, окрас. Возможно, это просто мерещится от недосыпа, но тебе кажется, что сейчас у неба тот цвет, которого никто до тебя прежде никогда не видел. Не тёмно-розовый или синий, а неизвестный, безимянный, н о в ы й. Даже если это бред не выспавшегося человека, ты стала свидетелем нового, прежде никем невиданного, чуда, которое открылось на мгновение всего одному человеку в этом мире. Раскрыть прекрасную тайну одной лишь тебе, чтобы в следующий миг снова скрыть её и на этот раз уже, наверное, на веки - как это романтично. Это придает моменту тихого, почти что твоего личного, чувства волшебства, и твое убитое, усталое, истерзанное и скованное горем, сознание, впервые за прошедшую неделю, находит в окружающем мире не только что-то негативное, а и нечто… …философское, что ли. Колючий ветер кусает тебя за ноги и неприятно цапает за короткие сиреневые волосы. Ты выдыхаешь в туман сизый дым. И именно в этот момент странная тень, доселе неловко стоявшая за твоей спиной, теперь наконец-то борит неуверенность и, подойдя немного ближе к тебе, робко тянет тебя за рукав, пытаясь привлечь твое внимание. Ты оборачиваешься и смотришь на зависшую в воздухе, маленькую полупрозрачную девочку со спутанными длинными рыжими волосами и огромными зелёнными глазами, в белой, вполне способной сойти девочке за платье, оборванной сорочке и с будто бы вечно обеспокоенным взглядом. Она зачем-то пытается дернуть тебя за рукав снова, но на этот раз её рука, почему-то, лишь проходит сквозь твою и ни за что в итоге так и не хватается. Она теряется и, продолжая висеть в воздухе, смущенно прячет свою полупрозрачную руку за такую же полупрозрачную спину. «Призрак» - мелькает где-то на краю твоего сознания внезапная догадка. И вместо того, чтобы тут же заорать от ужаса и/или дать дёру, как и подобает любому увидевшему призрака нормальному человеку, ты лишь хмуришься, зачем-то дергано киваешь, и говоришь: -- Эм-м-м… …привет? Девочка тут же вздрагивает всем телом и с всепоглощающей надеждой, благоговением, восторгом но вместе с тем и с каким-то неверием, заглядывает тебе в глаза. Ты вопросительно смотришь в ответ. Она скованно, прямо как и ты пару секнуд назад, кивает и, облизнув пересохшие губы (у призраков пересыхают губы?), ошарашено выдавливает: -- Ты… ты м-меня… видишь? Её голос оказывается невероятно тонким, приятным и… …милым. Да и сама она в целом невероятно милая. Это странно немного. Ты призраков себе не так представляла. Ты мрачнеешь и закатываешь глаза. -- Ещё бы, – Ты меланхолично изгибаешь бровь. В твоем голосе много усталости, немного печали и… …иронии? -- С чего мне вдруг тебя НЕ видеть? – теперь в твоем голосе сарказм. Ты отворачиваешься и затягиваешься. В любой другой день ты бы, разумеется, отреагировала на данное паранормальное явление не так спокойно, но сейчас ты настолько истощенна – и морально, и физически – что тебе еле хватает энергии подносить чёртову сигарету к губам и делать вдох-выдох, что уж там говорить о какой-либо реакции на факт существования потусторонних сил. Тем временем, пока ты бездумно катаешь мерзкий дым на языке, призрак немного отходит от шока и начинает осознавать, что только что вел с кем-то полноценный диалог, что его кто-то видит и даже слышит, что перед ним прямо сейчас стоит первый за последнюю тысячу лет человек, с ним поговоривший, - и на лице призрака медленно начинает расцветать радостная, счастливая улыбка. Умершая девочка приоткрывает рот, чтобы ещё что-то сказать, поделиться своей радостью с тобой, но тут дверь балкона внезапно кем-то открывается и дух – видимо, испугавшись – исчезает. Тебя резко возвращают в реальность неожиданные шаги, ты невольно вздрагиваешь и, тихонько выругавшись сквозь сжатые зубы, сжимаешь в руке всё ещё зажженную сигарету и приглушенно шипишь от боли. Тушить окурок о ладонь – занятие не из приятных, ты делаешь это скорее из привычки, нежели из реальной боязни быть застуканной (какая уж тут боязнь, если единственным человеком, от которого ты видела смысл скрывать эту вредную привычку, была твоя не так давно сгоревшая дотла мама). Ты поворачиваешься лицом к вошедшему. Вошедшим оказывается безымянный работник детдома/полиции/юридического агенства, у которого на самом деле наверняка есть имя, но ты в любом случае его не запомнишь. Он говорит тебе, что вопрос о человеке, что будет заниматься твоим дальнейшим воспитанием и вопрос о похоронах твоей мамы все ещё не решены, но сейчас тебе действительно стоит пойти поесть. И поспать. Не важно, в какой последовательности. Ты киваешь ему, не имея ни желаний, ни сил, ни причин с ним спорить и, так и не выкинув незаметно окурок, идешь за ним в дом. Странный случай с разговором с призраком на время выпадает из твоей головы, а когда ты через пару суток, хорошенько выспавшись и чувствуя себя гораздо лучше, снова о нем вспоминаешь, тебе кажется, что это просто был бред изнурённого сознания. В конце концов, ты не спала несколько ночей и пережила страшную потерю, а в подобном состоянии всякое может померещиться, с кем не бывает. Будучи скептиком до мозга костей, ты находишь кучу и других объяснений случившемуся и просто принимаешь на веру одно из них, тут же забывая об этом случае. На время. Пока не встречаешь призрака ещё раз. И ещё. И ещё, и ещё, и ещё… Будучи очень рьяным скептиком, ты и здесь находишь объяснение, правда, только одно – ты попросту свихнулась. Звучит оно, к счастью, достаточно правдоподобно чтобы в него верить. Да, ты всего-то на всего свихнулась и теперь тебе всякие маленькие красивые призрачные девочки с длинными рыжими волосами и просто невозможными зелеными глазами мерещятся. Вот и всё. Может, тебе повезет и это пройдет само собой со временем. Второе Денёк выдастся отвратный. Эта мысль у тебя возникла буквально на ровном месте, чуть ли не в ту же секунду когда твой биологический отец плюхнулся на стул напротив тебя. Это было в девять утра, то есть во время завтрака и ты сидела в столовой за столом, собственно, завтракая. То есть, он тоже пришел позавтракать. Позавтракать вместе с тобой. Отец и дочь сидят за одним столом, друг напротив друга, поедая вкуснейший омлет с сыром и попивая ароматный дорогой кофе, казалось бы, что же тут плохого? А то, что твой отец, с тех пор как тебя сюда привезли, не то что просто взять и позавтракать с тобой за одним столом нормально не мог, он в принципе на тебя старался даже не смотреть! Поэтому такая внезапная смена поведения сразу вызвала у тебя подозрения. Происходящее не предвещало ничего хорошего, определённо. Ты сидела, подперев щеку рукой, вяло ковырялась в своей порции и смотрела на него хмуро, исподлобья, мысленно готовясь к худшему и ожидая подвоха. Он долго монотонно жевал и часто закрывался от тебя чашкой, делая вид, что пьет кофе, хотя, ты почти уверена, он ни разу не сделал и глотка. Его глаза смотрели в стол, в окно, в тарелку – куда угодно, только бы лишь не на тебя – и по ним было видно, что отец нервничает и напряженно о чем-то размышляет. Обычно такой взгляд бывает у людей, которым предстоит начать очень неприятный разговор и они пытаются придумать как бы им это поделекатнее сделать. Наконец, он отставил чашку, отложил вилку, глубоко вздохнул, прикрыв глаза и холодным сухим тоном выдал: --Полагаю, самое лучшее, что мы можем предпринять в данной ситуации – это отправить тебя в детдом. «Денёк выдастся очень отвратный». Он вроде говорил ещё, наверняка что-то типа «так будет лучше для всех», или «попытайся понять», но ты не слушала. Ты лишь сидела, опустив глаза в пол, считала минуты до момента, когда он уйдет – на работу, или ещё куда; где он там обычно пропадает днями – и старалась подавить в себе дикое желание выплеснуть его чёртов утренний кофе ему же в рожу. В голове волчком крутилась одна единственная мысль, ясная и чёткая до безобразия: «Он хочет избавиться от меня. Сослать в чёртов приют ребёнка, у которого буквально на днях погибла страшной смертью родная мать – женщина которую он когда-то любил. Выкинуть меня и мое горе на улицу, как бесполезный мусор и забыть как страшный сон»… Проходит чёртова вечность прежде чем он наконец встает из-за стола, говорит: «Я рад, что ты восприняла это так спокойно» и, решив что разговор окончен, уходит. Ты не можешь знать наверняка, но тебе кажется, он остался этим самым «разговором» чертовски доволен. И тебе от этого ничуть не легче. Проходит ещё некоторое время, прежде чем ты успокаиваешься. И сейчас, успокоившись, сидя в одиночестве и бессмысленно помешивая ложечкой давно остывший зеленый чай, ты мрачно рассуждаешь о случившемся и в итоге приходишь к выводу, что на самом деле, у него есть причины отправлять тебя в приют. Ведь, обьективно говоря, ты для него – и вправду совершенно чужой человек. Вас ничего не связывает, кроме разве что, какой-то там крови и воспоминаний о твоей матери, которые у него, должно быть, ещё и не особо приятны – не просто же так они развелись. В какой-то момент ты понимаешь, что его поведение вполне оправдано. В какой-то момент ты осознаешь, что на его месте поступила бы также. Но почему-то тебе от этого только хуже. Ты встаешь из-за стола и относишь чашку с холодным чаем в микроволновку, продолжая анализировать сложившуюся ситуацию и всё больше мрачнеть. Затем ты возвращаешься к столу и задумчиво поднимаешь тарелку с остатками омлета. Безразлично вертишь её в руках – доедать или не доедать? Он, омлет, тоже вообще-то уже успел остыть, а микроволновка занята, да и неприятный разговор с отцом одбил весь аппетит, хотя… --Привет, милый друг Рэйчел Рот! Ты аж подскакиваешь на месте – настолько это было неожиданно. Омлет подскакивает вместе с тобой и только чудом не выпадает из твоих вздрогнувших рук. Ты отставляешь его обратно на стол – от греха подальше – и, оперевшись об этот самый стол руками, пытаешься перевести дух. --О-ой, я тебя напугала? П-прости пожалуйста, я н-не хотела, мне очень жаль!.. -- ты резко вскидываешь руку вверх в затыкающем жесте и тем самым останавливаешь извиняющийся лепет. Её тут ещё не хватало. --Всё в порядке, не извиняйся. -- Ты выпрямляешься, вновь хватаешь тарелку с полусьеденным омлетом и, пытаясь не смотреть в сторону призрака, идешь к мусорному ведру, --Что тебе нужно? --Н-ничего! -- Ты краем глаза видишь, как призрак в защитном жесте вскидывает обе руки вверх, будто ты обвинила её в чем-то противозаконном, а не задала совершенно нормальный вопрос. Ты закатываешь глаза. Эти вечно извиняющаяся робость, пугливость, да ещё и в совместительстве с иррациональной искренней добротою должны вызывать раздражение. Но ты чувствуешь одно лишь умиление. И злишься на себя за это. --Я… я-я в-всего лишь хочу поговорить с тобой, милый друг Рэйчел Рот! Просто мы почти ни разу не говорили с той встречи на балконе, и… И это, как ни странно, действительно так: ты, решив что призрак – всего лишь твоя галлюцинация, пыталась по максимуму избегать любого рода контакта с ней всё это время. Таким образом, вы так нормально ни разу и не говорили с вашей первой встречи… Ты безжалостно сгрибаешь все остатки омлета в мусорку, разворачиваешься, наконец прямо посмотрев на духа, и говоришь: --Во-первых, я не милая, -- на этом заявлении призрак неловко улыбается и закусывает губу – видимо, она о тебе совсем другого мнения. Тебе немного легче от мысли что твое умиление ею «взаимно», то есть вы как бы обоюдно считаете друг друга милыми, но, -- Во-вторых, -- ты не даешь себе додумать эту мысль и продолжаешь, -- мы с тобой вот ни разу, блин, не друзья, -- возможно, это ты сказала слишком резко – призрак в миг теряется, груснеет и, вроде, хочет снова начать извинятся; ты, будучи не в силах смотреть на эту печальную мордашку, смягчаешься и, вздохнув, говоришь -- В-третьих, раз уж на то, эм, пошло, то… то я просто Рэйчел, окей? Обращайся ко мне вот так, договорились? -- призрак, почувствовав смену твоей интонации, веселеет и тут же энергично кивает, давая понять что, да, конечно, договорились. Ты хмыкаешь и складываешь руки на груди. --В четвертых, -- ты щуришь глаза и изгибаешь одну бровь – а откуда ты вообще знаешь мое имя? Я его, кажется, тебе не называла… --И-имя? О… Я-я прочла его в твоем личном деле! -- внезапно заявляет призрак. Ты пораженно изгибаешь обе брови. --В моем… личном деле? --Д-да, оно, ну, дело, было спрятано в очень надёжном месте! Но я всё равно его нашла! --Понятно…-- Ты не знаешь чему тут больше поражатся: тому, что полиция действительно завела на тебя целое дело или тому, что маленький, по сути, ребёнок оказался способен его найти, незаметно стащить и также незаметно вернуть обратно после прочтения, но не способен нормально поговорить с тобой. Хотя её, в принципе, можно понять – ты сама ведь избегала призрака всё это время, пересекая на корню все попытки заговорить с тобой… Тебе хреново думать, что у окружающих тебя людей есть чёртовы причины постоянно творить всякую, неизменно связанную с тобой, фигню. Микроволновка вдруг громко пищит, извещая о том, что чай подогрет и снова очень горяч, вместе с тем, вырывая тебя из раздумий. --А что насчет тебя? -- зачем-то вдруг спрашиваешь ты, вытаскивая чашку из металлической коробки, -- У тебя-то у самой есть имя? Она совсем теряется и застывает с открытым ртом, будто пытаясь что-то вспомнить. Затем она удивленно хлопает глазами. --М-мое… …имя… Я… Я его… …не помню? -- она тоже изгибает бровь и начинает заламывать свои прозрачные пальцы. -- Н-ну да, с моей смерти прошло ведь… Сколько? Тысяча лет, не меньше… потому я его и не помню, наверное. Да и кто бы не забыл, ха-ха… Если так задуматься… …я вообще ничего, что было до моей смерти, не помню… -- она пораженно тупит взгляд в пол и замолкает на долгое время. Ты подносишь чашку к губам и задумчиво отпиваешь пол-стакана. Почему-то, тот факт, что кто-то не может вспомнить такую простую вещь, как собственное имя, не вызывает у тебя никакого внутреннего диссонанса или хотя бы удивления. Наоборот, всё кажется до невозможности… …логично? Ну да, у некоторых стариков ведь и при жизни начинает память нехило так барахлить, хотя им всего-то лет семьдесят-восемдесять, а тут у нас аж тысячелетний дух. Наверное, человеческий мозг просто не способен хранить информацию так долго… Ничего необычного, по сути, но... Становится немножечко грустно. --Хочешь… …Мы вместе придумаем тебе новое? --Ты говоришь это неожиданно даже для самой себя, но вместо того чтобы вновь на себя за подобное рассердится – мол, итак ты слишком стара чтобы заводить воображаемых друзей, а тут ещё и имена им давать – ты лишь мысленно пожимаешь плечами. А что? Пусть хоть у кого-то этот день будет не таким ужасным. Нужно же её как-то называть. Призрак мгновенно меняется в лице. Она отрывает взгляд от пола и смотрит на тебя также, как и при вашей первой встречи – с легким неверием, невыразимым счастьем и безграничной радостью в огромных изумрудных глазах. Ты позволяешь себе легкую короткую полуулыбку – всё-таки, эта девочка – просто чудо. Она восторженно начинает что-то лепетать, но тебе и без слов понятно: да, она хочет чтобы вы вместе придумали ей новое имя. Очень хочет. И радует её, наверно, не столько сам факт того, что ей придумают новое имя, а то что придумывать его будете вы с ней вместе. Ты просишь её подождать тебя на балконе – на свежем воздухе легче думается – и она моментально вылетает в сторону указанного места, буквально светясь от искренней по-детски чистой радости и предвкушения. Ты залпом допиваешь чай, вытягиваешь из кармана новую, всё-таки раздобытую пачку сигарет – небезразличный к проблеме детского рака сигаретный продавец, увидев твои мешки под глазами и общий осунувшийся вид, принял тебя минимум за сорокалетнюю и, даже не спросив паспорт, без вопросов всучил товар – и хватаешь свой старенький телефон, на ходу забивая в гугле «женские имена», и идешь вслед за призраком. Третье, последнее Это становится своеобразной традицией. Ты. Твое личное безумие. Балкон и сигареты. Интересная комбинация, чёрт возьми. Вы просто сидите на большом лакированном деревянном выступе и смотрите сверху вниз на старую деревню. Зрелище омерзительное, на самом деле, да, ты уже упоминала. Но, тем не менее, это не мешает вам двоим делать это минимум по три раза в день. Это уже воспринимается как нечто само собой разумеющееся, и стоит тебе, например, хоть один раз не появится на балконе в нужное время, как призрак начинает паниковать и обеспокоенно искать тебя по всему дому. И стоит ей тебя все-таки найти, как она начинает испуганно жаться к тебе, заключая в крепкие объятия и просить больше так не пугать её и не нарушать традицию. Ха-ха. Забавно. На самом деле, ничего здесь смешного нету. Ведь такая привязанность к тебе со стороны призрака - плохой знак. Тебе не нравится такая привязанность к своей персоне, ведь если кто-то так нуждается в тебе, то это значит, что ты этого кого-то уже успела приручить. А люди должны быть ответственны за того, кого они приручили. А ты ненавидишь ответственность. Дурацкая традиция, короче. Это становится своеобразной привычкой. И это плохо, наверное. Ведь у тебя итак уже полно плохих привычек, вроде бы. Таких, например, как: курить, грустить, страдать, угрюмо мерзнуть под осенним мерзким дождиком, пытатся от скуки играть на случайно найденной на том же отцовском чердаке гитаре, и читать Бродского – все самые худшие его стихи. Ты уверена что все эти привычки и рядом не валялись с привычкой сидеть вместе с мёртвой рыжеволосой девочкой на балконе отцовского коттеджа и слушать её жизнерадостный лепет. Потому что мёртвая рыжеволосая девочка – это галлюцинация, скорее всего. Плод твоего, видимо, вкрай уже поехавшего на почве постравмотического синдрома или еще чего-то в этом роде, воображения. От этого привычка становится ещё хуже – как-то ты вроде уже слишком стара для воображаемых друзей, не правда ли? Да и мало ли у тебя и кроме неё проблем-то было! В смысле, серьёзно, ты ей уже даже имя придумала! Ну как ты… Это она, скорее, сама себе его придумала: вы провели целый час сидя на балконе и гугля женские красивые имена, потому что никак не могли наконец найти то, которое бы ей понравилось, и в итоге ты опустила руки, плюнула и приказала ей самой придумывать себе имя, раз ни одно из найденных её не устраивает. Ну, она и придумала. Старфаер. Стар-чёрт-возьми-фаер, господи. Как она потом тебе обьяснила, Старфаер – это дословный перевод имени Кориандр с тамаранского. С тамаранского, да, она решила что раз уж из-за того, что она не помнит своего настоящего имени ей пришлось придумывать новое, то по этой же логике ей нужно придумать себе и новое прошлое, ведь старое свое прошлое она так же не помнит. И, в общем, тамаранский язык – это, короче, родной язык планеты, с которой, как она придумала, она прилетела на Землю. Во-о-от. Богатая у ребёнка, конечно, фантазия, хотя учитывая, что этот самый ребёнок – с головы до пят плод твоей собственной фантазии, то, получается, что её фантазия – это твоя фантазия, то есть, демонстративно отказавшись помогать ей подбирать имя, ты и сама же ей его придумала… Дурацкая привычка, в общем. Это становится возможностью убежать. Убежать от сурового, сухого, невыносимо холодного и слегка озлобленного – хей, так вот ты в кого, оказывается, такая злая и отчужденная пошла – отца, убежать от надоевших разборок в суде, убежать от тихих, внезапно очень участившихся, попыток работников детдома уговорить твоего отца всё-таки оформить опекунство и не отправлять тебя в приют, потому что «девочке нужен отец», убежать от в с е г о, на самом-то деле. Побег от реальности – ведь именно для этого люди и заводят себе воображаемых друзей, не так ли? --О чем это ты таком говоришь, милая Рэйчел? --беззаботно болтая ногами спрашивает плод воображения, то есть, ой, простите, Старфаер--Что ещё за воображаемые друзья? – и в глазах у неё столько наивности, боже, тебя сейчас стошнит. Ты убийственно смотришь на галлюцинацию, которая, как внезапно выяснилось, галлюцинацией себя вовсе не считает, отвечаешь ей: «да так, не бери в голову», и делаешь ещё одну попытку выдавить из гитары нормальную мелодию. Как играть на гитаре ты в принципе не имеешь ни малейшего понятия, да и у этого конкретного субьекта, кажется, не достает парочки струн, но ты отчего-то не желаешь сдаваться. Мимо тебя проходит отец и до тебя его шаги доносятся будто сквозь вату. Ты закатываешь глаза и проводишь по струнам в такой отвратительной последовательности, что аж уши вянут. Старфаер внезапно начинает искренне восхищатся твоими музыкальными потугами и ты на это лишь закатываешь глаза. Снова. Ты с некоторым беспокойством отмечаешь что голос вооброжаемого друга слышится гораздо четче и яснее шагов живого реального человека. Дурацкие возможности сбежать. Это становится… Ты решаешь сыграть Avici – Wake me up специально для Старфаер. Ты не знаешь какие ноты нужно играть и как их вообще играть, поэтому будешь просто максимально пытатся воссоздать мелодию на слух и, частично, неумело импровизировать и у тебя, скорее всего, получится отвратно, но Стар всё равно оценит, ты думаешь. …становится чем-то обыденным… Твой голос скрипуч, сварлив и он слишком низкий, да и петь ты тоже не умеешь особо, но Стар всё равно понравится, ты полагаешь. …но очень приятным, и --Старфаер, хочешь спою? --О? Д-да! Это было бы прекрасно, милая Рэйчел! и необходимым.