Катюша

её звали Катюша — и она какая-то твоя далёкая подруга детства, с которой сейчас ты общаешься весьма косвенно, через других., но в ней всё равно можно вдруг обнаружить отголоски тебя — у меня получается это с неуёмным удивлением и почти болью. почти — потому что, милая, я не хочу страдать по тебе, не проси. не жди; не ищи признаки яростной скуки по тебе; не пытайся заставить каменное сердечко болеть с только присущим тебе садизмом — я не приду. и, конечно, я вру. я люблю врать: заложено кровью и постоянными изменами отца матери (ты когда-то держала меня за руку и говорила, что это неважно — он ведь меня любит?), я делаю это по привычке, почти не заботясь о том, что говорит мой грязный рот. я люблю сквернословить, и я любил, как ты морщилась брезгливо и почти обиженно, когда я поливал нецензурщиной кого-нибудь. здесь, где тебя нет (нет-нет-нет — и я вовсе не жду) — я не хочу материться. вроде получается. (как бы я хотел, чтобы ты, как раньше, дала мне по губам после крепкого словца — тихо и почти ласково, как будто погладила; меня обжигало словно волной горячей, — а потом удивлённо смотрела на свою тонкую руку) мать обижается, когда я крушу её вещи, пьяный и неуемный; она обижается, когда я улыбаюсь ей грубо и надменно, курю в гостиной, немного кричу, а затем снова иду пить с друзьями. я ведь не хороший, как ты, — я всё делаю по интуитивным желаниям, которым не считаю нужным сопротивляться, я всё делаю по внутренней истерике. у меня не такой добрый олений осуждающий взгляд. мне очень, до боли, до какого-то исступления, с которым я кусал свои и так сбитые саднящие костяшки, хотелось злиться на тебя. хотелось.  — о, смотрите, наш Волчок пришёл! да-да, Катюх, знакомься, это Волков Борька. я часто обитаю в больших компаниях, чувствуя себя, словно рыба в воде, заливаясь тяжёлым алкоголем, алкоголем дешёвым, что переворачивает всё нутро своим противством. Волчок — отчасти из-за фамилии, отчасти из-за нрава, будто у меня шило в одном месте. я хочу бить морды (хотя получается плохо, я худой и слабый — но кишащая ярость даёт фору), хочу быть перманентно пьяным — и никто мне не помешает. ты теперь точно нет. в этой компании часто появляются новые люди; я на них не обращаю внимания. я бы и не обратил внимания и на Катюшу, но у неё твои глаза. огромные, серые, чуть наивные и полные всего-всего-всего — я хотел разглядывать в них разное. ты никогда не была одинаковой., а еще она стояла также, как ты — скрестив руки на груди, словно защищаясь, такая скованная внутренней пружиной, сжатая и будто испуганная — озиралась, прикрывалась, чуть дрожала. я защищал её в своих объятиях. испуганная Катюша напилась до ничего не понимающего состояния быстро, расслабилась в моих руках, застыла, цепляясь худыми пальцами за мои плечи, зашаталась, засмеялась не так, как ты — слишком громко и бьюще по ушам. она и смотрела не так, как ты — подернутые пьяной пеленой видели принца, а ты же только чудовище. я, трепетавший рядом с тонким женским, почти твоим телом, хотел снова быть чудовищем — до скулежа жалкого побитого щенка, лежащим у твоего коврика. опьянеть никак не получалось. я хотел быть почти без сознания; хотел быть жертвой, хотел кричать и дебоширить с друзьями; хотел хоть на минуточку, хоть на чуточку за-быть, — в итоге был принцем-спасателем для Катюши, которая впервые почувствовала вкус дворовой жизни и вишнёвого блейзера — от неё им несло так, что мне блевать хотелось. но… но в один момент, в один момент, когда она повернула кудрявую голову к ветру, чтобы что-то прокричать, на меня будто пахнуло яблоками — тобой. я растерялся; я застыл; я почти влюбился — что делать? а потом она повернулась, и глаза у нее уже были не твои, пустые, — тогда я её чуть не ударил. мы гуляли по улицам нашего городка, где пахло свежим маем, мы снова заливались блейзерами, курили мятный бонд с кнопкой — Катюша тоже попробовала. — ты такой красивый, — говорит она. я это знал. я был смазливым, и к своим семнадцати с меня невозможно было сбить спесь (куда уж амёбе-матери), слишком высокомерным — я улыбался снисходительно-самодовольно и жестоко — я знаю себе цену. — я знаю, детка., а потом была сплошная фальшь. хорошая Катюша мигом превратилась в развратную девицу, которая сосёт чупачупс, как заправская порноактриса член. ты бы скривилась с отвращением; я же смотрел почти с удовольствием, меня почти не тошнило; мне почти её хотелось поцеловать. что бы ты на это сказала, а, принцесса? Катюша улыбалась блаженно на моем плече, когда мы сидели на каком-то крыльце, пока я курил, а потом её стошнило. я хотел отпихнуть ее от себя, как мокрую курицу, она была противной, она вызывала тошноту своим щенячьим взглядом и неумением пить — и я видел твой укоряющий взгляд. будто бы. — я хочу тебя поцеловать, — она сказала это тихо-тихо и пьяно — и что-то у меня тихонько кольнуло. ты так говорила тоже., но потом она вцепилась пальцами в мою футболку, в мои губы своими, — и вместо персика на ее губах был только алкоголь. я целовал её отчаянно, исступленно, жмуря глаза, я отчаянно хотел почувствовать тебя, понимаешь? где же ты, где ты? на следующий день я не перезвонил Катюше.