Часть 1

      Познакомились на улице, точнее, что когда-то было ею, а сейчас — лишь развороченные снарядами куски асфальта, разинутые голодными пастями пустые окна, стекла, хрустящие под подошвой разношенного ботинка. Он перешел мне дорогу черной кошкой.       — Вы за талонами? — спросил, глядя из темноты капюшона светлыми глазами.       — Ага, — ответила с непривычной заторможенностью.       — Я вас провожу. Я тоже туда иду.       Продукты у нас, как и во многих уцелевших после эпидемии и вооруженных столкновений городах, выдаются только в виде пайка, по количеству членов семьи, получать приходится два раза в неделю, отстаивая многочасовые очереди. Там же, в этой очереди, я и замечаю, что глаза у моего случайного спутника спокойные, как небо в сентябре — лето прошло, скоро зима, неизбежность, вечный сон стылых ветров и убаюкивающего снега, который еще недавно был водой в реке. Он никуда не торопится, он смирился со всем, и происходящее вокруг, — все эти крики, взрывы снарядов по вечерам в пустых кварталах, эхо автоматных очередей, засохшая черная кровь на стенах домов и втоптанный в грязь смешной бантик с детских плюшевых тапочек его не беспокоит. Он смирился.       — Все равно мы все умрем, — говорит он, сжимая в пальцах добытую из кармана черного балахона помятую сигарету и выдыхая дым в расчерченное падающей звездой небо. — Так, барахтаемся еще, пытаемся во что-то, зачем-то, а по сути мы как волосы и ногти на трупе, зарытом в землю — оно сдохло, а мы еще растем. Ты же знаешь, что это последние наши дни — никто нас не спасет, весь остальной мир так же догнивает.       Я смотрю, как сигаретный дым высвечивает серым кусок неба и понимаю постепенно, насколько он прав. Мы встречаемся больше двух раз в неделю, мы держимся за руки в темноте арки и трахаемся на брошенном на пол матрасе в его комнате с заклеенным пленкой окном. У него холодные пальцы, которые он греет о мое тело, обветренные губы, нежнее которых я не знала, и еще несколько сигарет в кармане балахона.       — Я решил — завтра, — говорит он, смотря на трещину в потолке. — Какая разница, когда? Так лучше — завтра. Последний день осени, еще одну зиму я не переживу.       И если раньше я как-то жила, то сейчас, без его тепла и этих холодных пальцев уже не сумею — да и зачем?       Вечером следующего дня мы идем к лесу, подальше от провонявшего ржавым металлом города, подальше от хлеба, выданного по граммам, от стертой таблички «Медовуха» в окне прошитого пулеметной очередью киоска. Небо сочится моросью, потому не видно, как догорает у горизонта последний закат. На провисших, недействующих линиях электропередач болтаются покойники в истлевшей одежде — странно, но тела не высохшие, будто свежие, будто только вчера еще могли передвигаться и смотреть на мир в удушающей пленке смога от непотухающего в шахтах пожара. Ветра нет, но мне кажется, что они раскачиваются.       — Не бойся, — произносит он, и холодные пальцы обхватывают мою шею. — Я помогу тебе, а потом уйду за тобой. Я люблю тебя.       То, как он трогает меня — привычно, я делаю последний вдох и доверяю человеку, который поможет мне уйти из этого умирающего мира. Ему сложнее, в разы сложнее, и наверное, для него это чудовищно больно, смотреть на то… Но он улыбается.       Никто не говорил, как страшно умирать, особенно когда вот так, когда нет сил передумать в последний момент, и ты хватаешься за руки своего добровольного палача, но они крепче стали и холоднее его сердца.       «Я передумала!» — хочется крикнуть, но голова пульсирует кровью, ноги немеют, колени подкашиваются, небо становится черным, а в глазах напротив отражается эйфория нездешнего мира.       Сердце бьется, но это ненадолго.       Я вновь открываю глаза, и теперь ничего, кроме как смотреть на кромку леса и падающие хлопья грязного снега — то ли снег, то ли пепел, — не могу. Я не могу шевелиться, не могу уйти отсюда, с той линии электропередач, на которой висит мое тело. Только смотреть, как он, перебежавший мне дорогу черной кошкой, проходит мимо с очередной незнакомкой за руку, а я пытаюсь открыть рот, чтобы закричать, предупредить ее, незнакомую, но ничего не выходит.       — Веревка, будто, скрипнула, — ежится она, озираясь и мельком глянув на мое тело.       — Показалось. Не бойся, все скоро кончится.       Мне говорили, что смерть — это избавление. Но я не знала, что это только начало бесконечности, где мне суждено смотреть на город в смоге остывающего пепла. И все бы ничего, если бы не чесалась так страшно лопнувшая кожа на шее под веревками.