Часть 1

      Ямча бесспорно красив. Чтобы заметить это, двух глаз более чем достаточно. Но у Теншинхана их три, и от этого лишь хуже. Потому что его глаза воспринимают мир иначе, чем глаза обычных людей, — по крайней мере, такие предположения он слышал. В конце концов, кто знает, каково это: по-настоящему видеть чужими глазами?       Теншинхан всё воспринимает иначе, в том числе красоту. От его взора не ускользают детали. Тьен замечает плавное, мягкое движение волос: Ямча вечно творит что-то со своей шевелюрой, и это по-своему прекрасно — как они с Бульмой (ну и Гохан, хотя мальчик в списке лишь потому, что Ямча того стрижёт) единственные меняют причёски, идут в ногу со временем, продолжают двигаться вперёд в своём ритме, но тем самым — и это ли не ирония? — поддерживают стабильность. Видит лёгкий блеск в тёмно-карем взгляде, когда этот ухарь готов выбить дух из какого-то неудачника: для игривого Ямчи бой — всего лишь забава (как для Курилина это наистраннейший повод провести время с друзьями, а для Гоку — захватывающая зависимость, прямо-таки необходимость). Не пропускает даже малейшего напряжения в отзывчивых мускулах: Ямча гибок, подтянут, не гора мышц, как Веджита или сам Теншинхан, мускулатуры ровно столько, сколько нужно.       Средний глаз Теншинхана никогда не закрывается, словно живёт своей жизнью, и старается лишний раз не упускать Ямчу из виду. Чаотцу всегда замечает это и из всей той братской любви, которую способно выплеснуть его маленькое сердечко, только и делает, что посылает тёплые эмоциональные волны поддержки Тьену в голову. Из раза в раз одно и то же, сколько можно? Придумать большего позора невозможно.       Ямча — воин. Один из сильнейших на Земле. Волк, как тот сам себя кличет. Необузданный, пылкий ублюдок, не лишённый бахвальства. Какой там волк, скорее уж псина. Единственное волчье в нём — это клыки. О, и шрамы! Да, шрамы на в целом чересчур миловидной мордашке определённо делают Ямчу волком в глазах Тьена. Он видел это лицо без них. И в те времена у него бы язык не повернулся назвать Ямчу даже псом. Разве что лохматым кутёнком. Так что шрамы определённо делают своё дело. Подобно тому, как шрам на груди Теншинхана заклеймил его как бунтаря.       Ямча однажды сказал Тьену:       — Мне он нравится, Теншинхан. Твой шрам, я имею в виду. Он — постоянное напоминание твоей ценности. Ценности твоих устоев. Твоего прошлого. Всего хорошего и плохого, что с тобой приключалось.       Было раннее утро, они устроили поединок во дворе Черепашьего Дома, солнце окрашивало и небо, и океан в оранжевый, точно того же оттенка, что и форма Черепашьей Школы, которую напялил Ямча. Тот попросил устроить перерыв, что было странновато, учитывая, что в этот раз победа разве что не бежала к нему в руки, и Ямча вдруг весело произнёс эти слова, вот только в его голосе отчётливо читалась осторожность. Серия удачных пинков и ударов, что прошли без сучка без задоринки против такого противника, как Тьен, должно быть, заставила Ямчу навострить уши.       Тьен презирал свой шрам: он предпочитал сражаться без майки, но теперь ощущал куда больший дискомфорт как раз таки без неё, а точнее, без внутренней, душевной свободы снять её, когда ему заблагорассудится. Но когда Тьен услышал эти слова, то подумал, что у него тоже получится принять шрам на своей груди.       Так что в ответ Теншинхан сказал:       — Мне нравятся твои. С ними ты наконец-таки выглядишь как мужчина.       Ямча тогда рассмеялся, расплывшись в волчьей ухмылке. И со всей силы ударил его в живот, стоило Тьену сбросить майку.       Но, бывает, наступают времена, пусть и редкие, когда Тьен чувствует себя так, будто ему вмазали в живот, хотя он не заработал ни пинка, ни удара. Когда бы он ни посмотрел на левую ногу Ямчи, будь она оголена, внутренности его неприятно скручиваются. Если шрамы на лице или шрам на груди — это плата за мастерство, то за что — эти? Нога удачно восстановилась, «кости имеют свойство срастаться» и другие громкие слова, однако мелкие шрамы остались, едва темноватые, чуть выпуклые. Их легко не заметить. Но от Тьена они не ускользают. И не потому, что у него три глаза, по правде говоря.       — Что-то у тебя на уме, приятель? — спросил Ямча как-то днём. Или то был вечер? Сложно сказать наверняка, когда ты «гостишь» у Кайо-сама.       Если с Чаотцу они всегда были неразлучны, то вот проводить всё своё время с кем бы то ни было ещё для Тьена стало в новинку. Неудивительно, что Ямче удалось застать его врасплох.       — С чего такие выводы?       — Ты глаз с меня не сводил. Я и подумал, вдруг нравлюсь, — подмигнул Ямча с самодовольным смешком. — Хочешь, устроим спарринг? — предложил он.       Тьен отрицательно покачал головой, и Ямча упал в траву рядышком. У него были голые ступни: во время тренировки Ямча завёл привычку наслаждаться зеленью. До чего же детские у него порой причуды!       — Это… Всё ещё мучает, да? — слова, что выплеснулись изо рта Теншинхана, были резки.       Ямча вопросительно на него посмотрел. Тьен не сказал ни слова больше, только стал глазеть в ответ. Видимо, третий глаз его всё же выдал. Потому что Ямча вдруг рассмеялся, отмахнувшись:       — Ты чего, Теншинхан, десять лет как прошло, конечно же, мне уже не больно!       Это не то, что Тьен имел в виду. Совсем, совсем, совершенно не то, что он подразумевал.       — Забей, — он встал. Он уже мог разобрать нотки супа из плавников, который готовил Чаотцу. Отличное оправдание, чтобы убежать подальше от этого нелепого разговора.       — Нет, я не мучаюсь, — повторил Ямча, его спокойный, заверяющий голос остановил Тьена на пороге. — И даже не думай счесть это за комплимент, задело меня знатно. Но теперь нет.       Он закатал левую штанину и небрежно проследовал пальцами по одной из тоненьких выпуклостей. А на Тьена в этот момент навалилось осознание, что Ямча знает их все без исключения.       — Они такие классные, правда? Напоминают мне речушки, которые текут в песках пустыни. Никогда их не заметишь, пока не приглядишься. Ну или пока просто на них не наткнёшься, что более вероятно.       Ямча с улыбкой разглядывал свою ногу, и Тьен густо покраснел. Из-за внезапного, давно позабытого стыда, из-за замешательства и из-за чего-то сродни сладкому ужасу.       — Твои мысли слишком шумные, прекрати, — забрюзжал вдруг Пикколо в его голове.       — Оставьте Тьен-сана в покое, — возмутился Чаотцу, по-прежнему в его голове.       Какая же раздражающе маленькая это была планетка.       Ямча прекрасен. Чтобы разглядеть это, Теншинхану вряд ли вообще необходимы глаза.