Бремя

В основе моего анализа по большей степени лежат книги «Зверобой, или Первая тропа войны» и «Последний из могикан», так как в них, на мой взгляд, рассматриваемая мною тема раскрыта более подробно. В первых двух по хронологии событий книгах Натаниэль не раз сравнивает белых людей, к которым он себя с гордостью относит, с краснокожими, народом своего лучшего друга. Натаниэль пренебрежительно относится к учёности белых людей и ни за что не назвал бы себя образованным человеком, который коротает свои дни за чтением книг. На самом деле, разведчик и вовсе не умеет читать и иногда не знает самых обычных вещей, которые знакомы белым людям. “I don't know whether a white man ought to be ashamed, or not, to own he can't read, but such is my case, Judith. You are skilful, I find, in all such matters, while I have only studied the hand of God as it is seen in the hills and the valleys, the mountain-tops, the streams, the forests and the springs. Much l'arning may be got in this way, as well as out of books; and, yet, I sometimes think it is a white man's gift to read! When I hear from the mouths of the Moravians the words of which Hetty speaks, they raise a longing in my mind, and I then think I will know how to read 'em myself; but the game in summer, and the traditions, and lessons in war, and other matters, have always kept me behind hand.” — Зверобой признаётся, что не умеет читать, но хотел бы научиться. Со временем это желание у него пропадёт. Deerslayer took the bundle the girl gave him, and unrolling it, he found the board within. Like the pieces it was large, rich, and inlaid with ebony and ivory. Putting the whole in conjunction the hunter, though not without many misgivings, slowly came over to Judith's opinion, and finally admitted that the fancied idols must be merely the curiously carved men of some unknown game. — Зверобой не знал о существовании шахмат. Предположительно большую часть детства, но точно всё юношество и взрослую жизнь Соколиный Глаз провёл среди племени делаваров. Охотник активно участвовал в племенной охоте, и своими способностями заслужил себе имя на индейский манер, которое заменило ему имя, данное родителями при рождении. В последствии на войне Зверобой получил новое от поверженного противника-гурона на смертном одре второго. Но несмотря на то, что Зверобой делил кров и еду с делаварами, он остался верен обычаям людей одного с ним цвета кожи, и не перенял полностью образ жизни его краснокожих товарищей. На протяжении всего романа «Последний из могикан» Соколиный Глаз ни раз подчеркнёт, что в его крови нет ни капли красной крови, и он чистокровный белый, и к тому же христианин, который безусловно говорит на английском. И данный факт настолько важен в глазах разведчика, что он напоминает об этом своим спутникам в подходящие и не слишком подходящие моменты. Хотя сам утверждает, что не хвастается преимуществами своего рождения. Из книги "Последний из могикан": “I am not a prejudiced man, nor one who vaunts himself on his natural privileges, though the worst enemy I have on earth, and he is an Iroquois, daren’t deny that I am genuine white.” — Разговор в самом начале книги на берегу бурного Гудзона. “That I will, and in English that the king needn’t be ashamed to answer,” returned the hunter, speaking in the language of which he boasted; “but I see nothing, nor do I hear the sounds of man or beast; ’tis strange that an Indian should understand white sounds better than a man who, his very enemies will own, has no cross in his blood, although he may have lived with the red skins long enough to be suspected!" — Встреча Соколиного Глаза и могикан с майором Хейвордом и сёстрами. "But neither the Mohicans, nor I, who am a white man without a cross, can explain the cry just heard." — В пещере, после того, как раздался страшный рёв с улицы. "Forty days and forty nights did the imps crave our blood around this pile of logs, which I designed and partly reared, being, as you’ll remember, no Indian myself, but a man without a cross." — Рассказ о полуразвалившемся укреплении в лесу и битве вокруг него. "Revenge is an Indian feeling, and all who know me know that there is no cross in my veins;" — Комментарий на последствия резни после капитуляции форта Уильям-Генри. Из книги "Зверобой, или первая тропа войны": "I'm Christian, and white-born, like yourself, and my parents had a name that came down from father to son, as is a part of their gifts." - Натти отвечает на вопрос Хетти. (Мне ну уж очень хотелось привести побольше таких моментов. Иногда при прочтении обилие такого занудства заставляло меня улыбаться). В «Зверобое» охотник наотрез отказывается даже гипотетически связываться узами брака с не белой женщиной. Но тем не менее, как бы не держался Соколиный Глаз за своё происхождение и его «gifts» (прим. в оригинальном тексте Соколиный Глаз использует слово ‘gift’ для описания пристрастий, природы и талантов тех или иных людей или групп людей), он мало того, что не умеет читать и писать, а также не обладает теми умениями, или дарами, так более того будто бы вовсе отвергает для себя возможность быть образованным человеком. "I leave the tomahawk and knife to such as have a natural gift to use them." — Немного про "природные таланты", про которые так любит говорить Натаниэль. "A white man's gifts are Christianized, while a red-skin's are more for the wilderness. Thus, it would be a great offence for a white man to scalp the dead; whereas it's a signal vartue in an Indian. Then ag'in, a white man cannot amboosh women and children in war, while a red-skin may." — Спор Натти и Непоседы о равенстве рас. Тем не менее, Зверобой считает индейцев и белых равными по божьему замыслу. “No, no—that may be red-skin warfare, but it's not a Christian's gifts." "I am of a Christian stock, and scalping is not of my gifts." — Стычка с Рысью. Также, животрепещущей темой для Натаниэля является религия, а именно христинанство. В дополнение я хочу привести отрывок диалога, который отсутствует в книге на русском, предоставив собственный перевод. Здесь можно подробнее узнать отношение Натаниэля к религиозным книгам, к обычным книгам, а также узнать что ему около сорока лет (более возраст героя точно не упоминается ни в одной из книг. По хронологии событий на момент 1757 года Натаниэлю должно быть около 33 лет). “Arms and the clarion for the battle, but the song of thanksgiving to the victory!” answered the liberated David. “Friend,” he added, thrusting forth his lean, delicate hand toward Hawkeye, in kindness, while his eyes twinkled and grew moist, “I thank thee that the hairs of my head still grow where they were first rooted by Providence; for, though those of other men may be more glossy and curling, I have ever found mine own well suited to the brain they shelter. That I did not join myself to the battle, was less owing to disinclination, than to the bonds of the heathen. Valiant and skillful hast thou proved thyself in the conflict, and I hereby thank thee, before proceeding to discharge other and more important duties, because thou hast proved thyself well worthy of a Christian’s praise.” “The thing is but a trifle, and what you may often see if you tarry long among us,” returned the scout, a good deal softened toward the man of song, by this unequivocal expression of gratitude. “I have got back my old companion, ‘killdeer’,” he added, striking his hand on the breech of his rifle; “and that in itself is a victory. These Iroquois are cunning, but they outwitted themselves when they placed their firearms out of reach; and had Uncas or his father been gifted with only their common Indian patience, we should have come in upon the knaves with three bullets instead of one, and that would have made a finish of the whole pack; yon loping varlet, as well as his commerades. But ’twas all fore-ordered, and for the best.” “Thou sayest well,” returned David, “and hast caught the true spirit of Christianity. He that is to be saved will be saved, and he that is predestined to be damned will be damned. This is the doctrine of truth, and most consoling and refreshing it is to the true believer.” The scout, who by this time was seated, examining into the state of his rifle with a species of parental assiduity, now looked up at the other in a displeasure that he did not affect to conceal, roughly interrupting further speech. “Doctrine or no doctrine,” said the sturdy woodsman, “’tis the belief of knaves, and the curse of an honest man. I can credit that yonder Huron was to fall by my hand, for with my own eyes I have seen it; but nothing short of being a witness will cause me to think he has met with any reward, or that Chingachgook there will be condemned at the final day.” “You have no warranty for such an audacious doctrine, nor any covenant to support it,” cried David who was deeply tinctured with the subtle distinctions which, in his time, and more especially in his province, had been drawn around the beautiful simplicity of revelation, by endeavoring to penetrate the awful mystery of the divine nature, supplying faith by self-sufficiency, and by consequence, involving those who reasoned from such human dogmas in absurdities and doubt; “your temple is reared on the sands, and the first tempest will wash away its foundation. I demand your authorities for such an uncharitable assertion (like other advocates of a system, David was not always accurate in his use of terms). Name chapter and verse; in which of the holy books do you find language to support you?” “Book!” repeated Hawkeye, with singular and ill-concealed disdain; “do you take me for a whimpering boy at the apronstring of one of your old gals; and this good rifle on my knee for the feather of a goose’s wing, my ox’s horn for a bottle of ink, and my leathern pouch for a cross-barred handkercher to carry my dinner? Book! what have such as I, who am a warrior of the wilderness, though a man without a cross, to do with books? I never read but in one, and the words that are written there are too simple and too plain to need much schooling; though I may boast that of forty long and hard-working years. “What call you the volume?” said David, misconceiving the other’s meaning. “’Tis open before your eyes,” returned the scout; “and he who owns it is not a niggard of its use. I have heard it said that there are men who read in books to convince themselves there is a God. I know not but man may so deform his works in the settlement, as to leave that which is so clear in the wilderness a matter of doubt among traders and priests. If any such there be, and he will follow me from sun to sun, through the windings of the forest, he shall see enough to teach him that he is a fool, and that the greatest of his folly lies in striving to rise to the level of One he can never equal, be it in goodness, or be it in power.” The instant David discovered that he battled with a disputant who imbibed his faith from the lights of nature, eschewing all subtleties of doctrine, he willingly abandoned a controversy from which he believed neither profit nor credit was to be derived. While the scout was speaking, he had also seated himself, and producing the ready little volume and the iron-rimmed spectacles, he prepared to discharge a duty, which nothing but the unexpected assault he had received in his orthodoxy could have so long suspended. He was, in truth, a minstrel of the western continent—of a much later day, certainly, than those gifted bards, who formerly sang the profane renown of baron and prince, but after the spirit of his own age and country; and he was now prepared to exercise the cunning of his craft, in celebration of, or rather in thanksgiving for, the recent victory. He waited patiently for Hawkeye to cease, then lifting his eyes, together with his voice, he said, aloud: “I invite you, friends, to join in praise for this signal deliverance from the hands of barbarians and infidels, to the comfortable and solemn tones of the tune called ‘Northampton’.” --- — Бряцание оружием, трубные звуки сопутствуют битве; хвалебные и благодарственные гимны — победе, — ответил освобождённый Давид. — Друг, — прибавил он, протягивая свою худую, тонкую руку в дружеском жесте к Соколиному Глазу, а его глаза заблестели и увлажнились, — я благодарен тебе за то, что мои волосы остались там, куда их поместило Провидение; Конечно, волосы других людей, может быть, мягче, шелковистее и вьются более красивыми кудрями, однако я всегда находил, что мои волосы вполне пригодны для той головы,которую они покрывают. Что я не вступал в борьбу — произошло не от нежелания, сколь из-за пут язычников. Отважным и искусным явил ты себя в сражении, и я хочу поблагодарить тебя раньше, чем приступить к исполнению других, более важных обязанностей. Я делаю это, ибо ты доказал, что достоин похвалы христианина. — Пустяки, пустяки — и то, что вы часто увидите, если задержитесь среди нас подольше, — ответил охотник, заметно смягчившись к псалмопевцу из-за столь искреннего выражения благодарности. — Я вернул себе своего старого спутника, “оленебой”, — добавил он, хлопнув ладонью по прикладу своего ружья; — и это уже сама по себе победа. Эти ирокезы — хитрые, но они перемудрили, положив ружья так далеко от места своего отдыха; и будь Ункас или его отец одарены хотя бы их обычным индейским терпением, мы бы застали плутов с тремя зарядами вместо одного — и это положило бы конец всей стае, тому скачущему негоднику и его приятелям. Но что есть, то есть — и, к лучшему. — В словах твоих правда, — ответил Давид, — и несут они истинный дух христианства. Ибо тот, кому суждено быть спасённым, будет спасён; а тот, кому предопределено погибнуть, погибнет. Таков догмат истины, и сколь же утешителен и благотворен он для истинного верующего. Следопыт, который к этому времени уже сидел и с почти родительским усердием осматривал состояние своего ружья, поднял глаза на Давида с открытым недовольством и резко прервал дальнейшую речь: — Догмат это или не догмат, — сказал крепкий житель лесов, — а по мне, так это вера плутов и проклятие для честного человека. Я могу поверить, что тот гурон должен был пасть от моей руки — собственными глазами видел; но ничто, кроме того, что я сам увижу, не заставит меня думать, что он получил на том свете хоть какое-то воздаяние, или что Чингачгук будет осуждён в Судный день. — У тебя нет никакого поручительства для столь дерзкого учения и ни единого завета, что мог бы его подкрепить!» — воскликнул Дэвид, глубоко проникнутый теми утончёнными различиями, которые в его время, а особенно в его краю, были воздвигнуты вокруг прекрасной простоты Откровения стремлением проникнуть в страшную тайну Божественной природы, подменить веру самонадеянностью и тем, в свою очередь, вовлечь рассуждающих на основе таких человеческих догматов в нелепости и сомнения. — Твой храм воздвигнут на песке, и первая буря смоет его основание. Я требую доказательств столь немилосердной ортодоксии (как и другие защитники своего учения, Давид не всегда был точен в употреблении терминов). Назови главу и стих: в какой из священных книг ты нашёл слова, которые тебя поддерживают? — Книга! — повторил Соколиный Глаз с редким и плохо скрываемым презрением. — Ты что, принимаешь меня за плаксу, мальчишку, привязанного за фартук к какой-нибудь вашей старушки? А эту добрую винтовку на коленях — за гусиное перо? Мой бычий рог —за чернильницу, а мой кожаный кисет — за клетчатый носовой платок для переноски обеда? Книга! Что мне, воину дикой чащи, хоть и человеку без примеси крови, до книг? Читаю я лишь в одной — и слова там столь просты и ясны, что не требуют большого учения, чем я могу похвастать за сорок долгих лет труда. — Как ты называешь этот том? — спросил Давид, неверно поняв смысл его слов. — Он раскрыт перед твоими глазами, — ответил охотник. — И тот, кому он принадлежит, не скупердяй в его пользовании. Я слышал, что есть люди, которые читают книги, чтобы убедить себя в существовании Бога. Не знаю — возможно, человек может так исказить его творения в поселениях, что то, что в чащах столь очевидно, среди торговцев и священников становится предметом сомнения. Если найдётся такой — пусть идёт за мной от рассвета до заката по лесным тропам — и он увидит достаточно, чтобы понять, что он глупец; и что величайшая его глупость в том, что он стремится подняться до уровня Того, кого он никогда не достигнет — ни в доброте, ни во власти. Поняв, что спорит с человеком, черпающим свою веру из света природы и отвергающим всякие богословские тонкости, Давид охотно отказался от спора, из которого, как он ясно видел, ему не получить ни выгоды, ни славы. Пока разведчик говорил, он сам опустился на землю, вынул из кармана маленький томик, а также очки в железной оправе и приготовился исполнить обязанность, которую ничто, кроме неожиданного нападения на его вероучение, не могло так долго задерживать. В сущности, он был менестрелем западного континента — конечно, гораздо более позднего времени, чем те одарённые барды, которые некогда воспевали мирскую славу баронов и князей, но в духе своей эпохи и своей страны; и теперь он был готов применить мастерство своего искусства, воспевая — или точнее, воздавая благодарение — за недавнюю победу. Он терпеливо ждал, пока Соколиный Глаз умолкнет, затем возвёл глаза к небу, он громко произнёс: — Предлагаю вам, друзья мои, вместе со мной вознести хвалы за наше необычайное избавление от варварских рук неверных язычников. Прошу вас, излейте ваши чувства в прекрасной и торжественной песне под названием “Нортгемптон”. — После первого Коры, Алисы, Дункана и Давида. Здесь Соколиный Глаз сравнивает себя с горожанами, превознося свой образ жизни. Что необычно, вырезаные части связаны непосредственно с религией, интересно, связано ли это с советской цензурой. Ещё одна вырезанная сцена происходит на пепелище форта Уильям-Генри между Соколиным Глазом и майором Хейвордом. “Listen!” said Duncan, when the other placed himself deliberately at his elbow; “there are suppressed noises on the plain which may show Montcalm has not yet entirely deserted his conquest.” “Then ears are better than eyes,” said the undisturbed scout, who, having just deposited a portion of a bear between his grinders, spoke thick and slow, like one whose mouth was doubly occupied. “I myself saw him caged in Ty, with all his host; for your Frenchers, when they have done a clever thing, like to get back, and have a dance, or a merry-making, with the women over their success.” “I know not. An Indian seldom sleeps in war, and plunder may keep a Huron here after his tribe has departed. It would be well to extinguish the fire, and have a watch—listen! you hear the noise I mean!” “An Indian more rarely lurks about the graves. Though ready to slay, and not over regardful of the means, he is commonly content with the scalp, unless when blood is hot, and temper up; but after spirit is once fairly gone, he forgets his enmity, and is willing to let the dead find their natural rest. Speaking of spirits, major, are you of opinion that the heaven of a red-skin and of us whites will be of one and the same?” “No doubt—no doubt. I thought I heard it again! or was it the rustling of the leaves in the top of the beech?” “For my own part,” continued Hawkeye, turning his face for a moment in the direction indicated by Heyward, but with a vacant and careless manner, “I believe that paradise is ordained for happiness; and that men will be indulged in it according to their dispositions and gifts. I, therefore, judge that a red-skin is not far from the truth when he believes he is to find them glorious hunting grounds of which his traditions tell; nor, for that matter, do I think it would be any disparagement to a man without a cross to pass his time—” “You hear it again?” interrupted Duncan. ---- — Слушайте! — сказал Дункан, когда его спутник нарочно устроился у него под локтем. — На равнине слышны какие-то приглушённые звуки, которые могут означать, что Монкальм ещё не совсем покинул места своей победы. — Ну, значит, уши лучше глаз, — возразил разведчик всё также невозмутимо; он только что положил в рот кусок медвежьего мяса, говорил неясно и медленно, как человек, рот которого занят двойным делом. — Я видел сам, что он засел в Тэйе со всем своим войском; ваши французики, когда провернут что-нибудь толковое, любят вернуться назад и потанцевать и повеселиться с женщинами. — Не знаю. Индейцы редко спят во время войны, а добыча может удержать гурона здесь, даже если его племя уже ушло. Стоило бы потушить огонь и поставить часового… Прислушайтесь! Вы слышите тот звук, о котором я говорю? — Индейцы ещё реже шныряют возле могил. Хотя они всегда готовы убивать и не слишком щепетильны в средствах, обычно удовлетворяются скальпом, разве что кровь разгорячена, а ярость вспыхнет; но когда дух окончательно покидает тело, они забывают вражду и готовы позволить мёртвым найти свой естественный покой. К слову о духах, майор, как вы думаете, рай для краснокожего и для нас, белых, будет один и тот же? — Несомненно, несомненно. Я снова слышу шум! Или это был шелест листьев в вершине бука? — Что касается меня, — продолжал Соколиный Глаз, на мгновение повернув лицо в направлении, указанном Хейвордом, но с рассеянным, беспечным видом, — я верю, что рай предназначен для счастья и что людям позволено будет наслаждаться им согласно их складу и способностям. Поэтому я считаю, что краснокожий не так уж далёк от истины, когда верит, что найдёт там славные охотничьи угодья, о которых говорят его предания; да и вообще, я не думаю, что было бы каким-то унижением для человека без примеси крови провести там своё время… — Слышите?.. Опять! — прервал его Дункан. Я нашла ещё несколько вырезанных частей в "Зверобое", если я их найду, то обновлю работу. А чего только стоит комментарии Зверобоя о шахматной фигурке слона, найденной у Томаса Хаттера. Он почти называет иноверцев неприкасаемыми: “God grants no such gifts to any of his creatur's, Judith,” returned the hunter, seriously. “He must be adored, under some name or other, and not creatur's of brass or ivory. It matters not whether the Father of All is called God, or Manitou, Deity or Great Spirit, he is none the less our common maker and master; nor does it count for much whether the souls of the just go to Paradise, or Happy Hunting Grounds, since He may send each his own way, as suits his own pleasure and wisdom; but it curdles my blood, when I find human mortals so bound up in darkness and consait, as to fashion the 'arth, or wood, or bones, things made by their own hands, into motionless, senseless effigies, and then fall down afore them, and worship 'em as a Deity!” В преданности книгам Натаниэль видит неразумность белых, считает, что записывать каждый чих просто-напросто глупо, и лишь одну книгу следует читать и изучать – лес и его язык. Натаниэль говорит, что в его простой жизни простого охотника образованность совершенно не нужна, и это, исходя из моей интерпретации неоднократно прочитанного, является своего рода защитным механизмом. Проведя всю свою сознательную жизнь среди индейцев, невозможно не перенять часть их обычаев и поведения, что можно заметить в языке его тела, отделки платья и украшений. Подобно Чингачгуку, Соколиный Глаз сдержан и внимателен, его речь, как и индейца, наполнена метафорами и эпитетами, жесты и почтительные длинные паузы в диалогах повторяют жесты его краснокожего друга. Стиль его жизни также больше похож на индейский, нежели на стиль жизни цивилизованного белого человека. И замечая (возможно, даже скорее подсознательно) эти противоречия в своей натуре, Соколиный Глаз упорно держится за то эфемерное прошлое, какое однажды у него было, и его представления о том, что значит быть белым человеком. Белые люди – носители цивилизации и знаний, живущие в городах христиане, длинные руки которых простираются туда, куда они того пожелают. И охотник понимает, что он мало чем схож со своими сородичами, кроме цвета кожи. Он не образован, его одежда больше напоминает одеяния индейца, которая лишь карикатура на платья европейцев. И охотник в глубине души осознаёт, что он больше похож на тот народ, с которым он вырос, чем на тот, среди которого он родился. Эта мысль всячески отвергается им, и раз за разом напоминая окружающим, что он «white Christian without a cross» (белый христианин без примеси в крови), Соколиный Глаз напоминает это также и себе, пытаясь внутренне искренне согласиться. Он никогда не сможет принять то, как жизнь среди делаваров при редком контакте с людьми его собственного цвета оставила перманентный отпечаток на формировании и последующем развитии его личности и паттернов поведения. Также, из-за невозможности быть полноценным белым человеком, вестником цивилизации и знаний в силу своего рода деятельности и места проживания, охотник ударяется в другую крайность. Натаниэль отвергает для себя возможность перенять образованность в будущем, а также порицает стремления у других к познанию мира и действительности через книги. По его словам, на бумагу легко просачивается ложь, как дождь сквозь древесные кроны, которую почти невозможно разоблачить. "I am no scholar, and I care not who knows it." — Разговор с Чингачгуком на берегу Гудзона. «It is one of their customs to write in books what they have done and seen, instead of telling them in their villages, where the lie can be given to the face of a cowardly boaster, and the brave soldier can call on his comrades to witness for the truth of his words.» — Всё тот же разговор. В поселениях и книгах невозможно отличить честного человека от лжеца, в отличие от поселений и устных преданий делаваров, где бахвальство видно налицо и уж точно будет раскрыто. Человек, который вырос среди другого народа, разрываемый от незаметного ему самому внутреннего конфликта, вынужден справляться с его последствиями в одиночку, когда даже он - сам себе враг.