Кеахи и души заката

— Кеахи, дай пить! Линда наливает воды в одноразовый стакан — твиккианцы обычно смотрят на него, как на диковинку, но лежащая на койке Меле глядит сквозь. Стакан она роняет, а из другого конца палаты уже зовет Пуалани: — Кеахи, ты видеть мой сын? — Он снаружи, — отвечает Линда, уже почти привыкшая к прозвищу. Островитяне старательно ломают языки об имена остальных волонтеров, но ее вполне удобное имя заменили словом «огонь». Доктор Вард говорит, это из-за редких на Твикки рыжих волос. Линда и не против, если ее огонь уничтожит другой, под названием «твиккианская лихорадка». Эпидемия в современном мире невозможна, наивно верила Линда. Жизнь плюнула в нее кровью в коридоре больницы, где Линда проходила практику — и она помчалась туда, куда боялись ехать настоящие врачи. Боялись неспроста. Туристы притащили обнаглевший, устойчивый против всего вирус туда, где не было ни лекарств, ни прививок, ни санитарии. Здесь все спят вповалку на подстилке из пальмовых листьев. Женщины рожают в морской воде, и никто не спешит им на помощь. Здесь жизнь и смерть считаются капризами богов: кого выберут, того выберут. От Линды зависит мало — это она понимает уже через неделю. Проблема, которая в цивилизованном мире решается инфекционными боксами, здесь стала нормой. Линда приехала на Твикки в надежде обрести смысл жизни, стать хоть кому-то нужной, но всё сильнее уверяется: она лишь батарейка в биореакторе. Каждый день одно и то же: лечишь, обещаешь, отмываешь кровь с халата — а наутро из палаты вывозят очередную каталку, накрытую побуревшей простыней. Если это школа жизни, Линда безнадежная двоечница. — Кеахи! — выдергивает ее из раздумий прикосновение Меле. — Дай руку, хочу прогуляться. Линда подчиняется раньше, чем осознаёт просьбу. Возвращается в реальность, когда Меле пошатываясь встает. — Куда? Тебе нельзя… — Кеа… Линда, пожалуйста, — умоляюще смотрит Меле. — Здесь всё пахнет смертью, мне нечем дышать. То ли собственное имя из уст местной, то ли ее удивительно грамотная речь толкают весы в голове Линды. Она подставляет плечо и помогает Меле выйти. Некоторое время они сидят на земле перед госпиталем, любуясь зеленью вокруг. Природа цветет и пахнет на фоне погребальных костров. Линда хочет в кои-то веки вдохнуть жизни и опускает медицинскую маску. — Откуда ты знаешь симлиш? — спрашивает, когда молчание становится неловким. — От мамы, — улыбается Меле, — она из Симилара. Хотела назвать меня Мэри, ну папа и переделал это имя на твиккианский. Линда разглядывает ее. В Меле удивительно гармонично сочетаются светло-голубые глаза и бронзовая кожа — вот, значит, почему. — Мама знает, что ты здесь? — Еще нет. Они с сестренкой у корней Великого Древа, я тоже скоро приду. — Что значит?.. — Линда замирает в осознании. — Нет, ты не умрешь, мы тебя вылечим. — Линда, — будто не услышав, спрашивает та, — у тебя есть любимый? — Да, но… — Линда осекается, вспомнив доктора Уилтшира, глупые чувства к которому заставили ее сбежать на другой континент. — Он меня не любит. — А Кайпо меня любит, — смотрит Меле куда-то вдаль. — Он сказал, что мы поженимся через две луны. — Сказал — значит, поженитесь, — хватается Линда за руку Меле и шанс убедить ее жить. — Он ждет тебя, поэтому ты не должна сдаваться. — Он ждет меня у корней Великого Древа, — грустно улыбается Меле. — Я вижу, как иду в закат, нас оплетают лианы, и Хранитель Джунглей украшает мою шею гирляндой из цветов. — Меле! — Не говори ничего, просто отведи меня к тому дереву, — показывает она на гигантскую, обвитую лианами секвойю. — Я больше ни о чём не попрошу. Линда подставляет Меле плечо, садится рядом и смотрит, как та поглаживает кору. Меле бредит, это норма в ее состоянии — выживали и более тяжелые. Сейчас Линда сбегает за помощью, Меле поставят капельницу, а может, и переправят в корпус, где есть электричество и аппарат искусственного дыхания. — Сиди здесь, я… — Сегодня будет поздний закат, — шелестит Меле. — Твоего цвета, Кеахи. Роняет голову Линде на плечо и что-то шепчет на твиккианском. Линда встряхивает Меле — та будто заснула, но кровь на ее губах лишает сомнений. Линда вскакивает и бежит к госпиталю, на ходу поднимая маску. Когда она возвращается с доктором Вардом, Меле уже не дышит.

***

В обед умирает Пуалани. Вечером во дворе госпиталя складывают погребальный костер: твиккианцы верят, что на закате открываются врата в мир мертвых. Тело Пуалани уже обложено оранжевыми цветами, Меле украшает Линда. Остался последний — и тут детский вопль: — Пусти! Не хочу! Эта Коа, сын Пуалани. Незнакомый Линде твиккианец тащит его за руку со словами: — Не противься. Мама ждет тебя у корней Великого Древа, Хранитель вас позвал. — Не пойду к Хранителю! Коа кусается и убегает. Сопровождающий ругается, двое рослых мужчин догоняют мальчика и волочат к костру. Линда плохо знает язык и местные обычаи, однако… — Доктор Вард! — Тот поворачивает к ней лицо разбуженной совы. — Помогите! Он кивает и передает глиняную бутыль — тем твиккианцам, не Линде. Что ж, справится сама. Бежит к костру, уже трое ее оттаскивают. — Не мешать! — гаркает один на симлише. — Он нести Огонь, он не жить. Так здесь называют лихорадку… но ведь Коа здоров. Линда утром мерила ему температуру, когда тот сидел у постели матери. — Они его сожгут вместе с телом! — ревет Линда, глядя, как в мальчика вливают содержимое бутыли. — Доктор Вард, вы же цивилизованный человек. — Здесь нет цивилизации, дорогуша. — Вард принимает бутыль обратно и отпивает. — Есть болезнь, которая может перекинуться на континент, и мы перед ней бессильны. Линда кричит, рвется к костру. Через стену беспощадных выживших призраки летят на пламя, пляшут вокруг бессознательного Коа. — Хранитель Джунглей, прими души! — горланит чернокожая старуха. — Огонь, вернись домой. — Варвары! — визжит Линда, распихивая толпу. — Дети выживают чаще взрослых, все это видели. Мы давно нашли бы лекарство, если бы вы не сжигали всех подряд. Ее оттесняют обратно. Линда бьет локтем ближайшего — и узнаёт в нем Варда. — Вы! — выплевывает она. — Из-за вашей трусости мы никогда… — Да что ты! — обрывает он. — Вирус исследуют в хвост и гриву, результатов ноль. Здесь тоже моя трусость виновата? Линда молчит. За ее спиной трещит костер. — Твиккианская лихорадка, — продолжает Вард, — за пределами человеческого понимания. Будто и правда решают боги, а не врачи. Дикари, конечно, перегибают палку, но если это хотя бы притормозит эпидемию… Линда всхлипывает. Десятки голосов поют заупокойную, закат темнеет. — Лекарства нет. — Вард протягивает ей бутыль. — Только от чувств. Линда делает большой глоток — и небо вспыхивает. В позднем закате улыбаются Меле и Пуалани, за ними по небосводу бежит Коа. А когда Линда приходит в себя, их черепа уже украшают цветами.

***

Сегодняшняя ночь душная, будто погребальный костер Меле горит под постелью Линды. Она взбивает мешок, служащий подушкой, затем обходит госпиталь — сна по-прежнему ни в глазу. Доктор Вард спит за столом, рядом неизменная глиняная бутыль. Лекарство от чувств, он сказал? То, что нужно. Из горлышка вырывается резкий запах то ли гнили, то ли плесени, Линда зажимает нос и глотает. Давится мерзкой жижей, но пьет, пока коридор перед глазами не расплывается. Линда вслепую выходит на улицу, и первой видит секвойю, под которой умерла Меле. Да она и… сейчас там? — Я знала, что ты придешь! — Меле машет ей. — Быстрее, мы заждались. Линда моргает, Меле не исчезает. Догорающий закат золотит ее цветочную гирлянду. — Пойдем, Кеахи. Будешь гостьей на нашей свадьбе. Линда шагает вперед — и слышит детский смех. Ее окружает толпа ребятишек в пестрых платках и бусах из цветов. — Смотри, какая у нас семья! — щебечет Меле. — Дети, знакомьтесь с Кеахи. — Привет, — широко улыбается темнокожая девочка. — Я умерла от Огня, потому что ваши лекарства не помогли. — А я пережил родителей, — присоединяется мальчишка. — Чтобы умереть от голода. — А меня, — выходит вперед Коа, — сожгла ты. — Нет! — ужасается Линда. — Ты разве не видел, как я пыталась тебя спасти… и не только тебя? — Попытка — песчинка в море, — повторяют дети за их спинами. — Ты никого не спасла. И смыкаются кольцом вокруг Линды. Она рвется прочь, дети облепляют ее, тащат к секвойе. Из ствола выползают лианы, опутывая всю Линду. Она дергает рукой — и в запястье вонзается оранжевый цветок; кричит — и другой в шее. — Хранитель позвал на пир! — хором провозглашают дети. — Пир! Откуда ни возьмись стая гиен. Линда зовет на помощь, силится порвать путы — гиены хохочут и подбираются ближе. Зловонная пасть смыкается на горле, вдруг зеленые путы слабеют. Линда просыпается. Вокруг всё белое, на сестринскую не похоже. Кажется, так выглядит палата интенсивной терапии — единственная, где есть нормальное оборудование. — Что, — слышится голос доктора Варда, — маску западло носить? Как насчет этой? — Показывает на кислородный баллон в углу. — Придет тест положительный — сам тебя сожгу. Линда прикрывает глаза. Вард умолкает, но так резко, что она вновь их распахивает. — Это еще откуда? — поднимает что-то с пола. — Дикари за тобой ухаживают? Оранжевый цветок, как из сна. Возле госпиталя таких не растет. Что, если Великое Древо реально, и лекарство именно там? — Куда? — гаркает Вард. — Постельный режим! — Хорошо, — сипит Линда. — Только дайте мне, пожалуйста, ручку и бумагу.

***

Поздний летний закат окутывает больницу. По коридору шаркает темнокожая старушка с тростью — кажется, твиккианка. Семь лет назад вокруг твиккианца, случись ему каким-то чудом попасть в Симилар, возникал вакуум с масками по краям. А уж на их родине… «Не хочу к Хранителю!» — вопит Коа в ее голове. Линда встряхивается: души позднего заката так и не отпускают. Но без них не было бы ни теории, ни лекарства. Линде не досталось славы, да она и не хотела. Доктор Уилтшир бы одобрил. — Эй, мандаринка! — слышится позади. Голос принадлежит Леонарду Дювелю — медбрату Лео, мужу Линды, отцу двух дочерей. Самому везучему болвану, как говорит о нём Элен Моррис. — Помнишь Мидж, санитарку? — спрашивает тот. — Которая шприцы воровала? — Перед глазами Линды тут же встает истощенная рыжая женщина с гроздями синяков. — Что она на этот раз натворила? — Умерла. И за телом, по ходу, не придут. — Как? — охает Линда. — Совсем у нее никого? — Ну кроме… Линда поворачивается и замечает наконец: Лео не один. За руку с ним идет рыжая веснушчатая девочка лет трех, а глаза ее… нет, не может быть! Один в один с Меле. Глаза новорожденной Марии, одной из двойняшек, были такими в младенчестве. Потом позеленели — а здесь тот самый оттенок морской воды. Что, если души возвращаются из заката? — Жалко ее, — вздыхает Лео, не отпуская детскую ручонку. — В детдом пойдет, и хрен кто оттуда заберет — наследственность, все дела. Да, совсем как твиккианские сироты: ни своим не нужны, ни чужим. Каждый раз, когда Линда проходит мимо детского дома, сердце рыдает. — Ну, необязательно в детдом, — возражает она и опускается на корточки перед девочкой. — Как тебя зовут? — Летиция, — удивительно четко отвечает она. Летиция Дювель, про себя повторяет Линда. Красивое сочетание.