Часть 1

Сынмин подгребает младшую в локоть, закидывает на бедро. Спину тянет — сил нет. Игрушки разбросаны по всей детской. Сколько можно? — Донджин, мне опять повторить, где должны лежать твои вещи? Мелочь хнычет, и Сынмин переводит внимание на нее. — Чего ты, моя хорошая? Ласковый нежный тон. Только бы не заревела. Донджин громко закрывает ноутбук — это в нем от нее. — Аккуратнее будь с вещами, которые куплены не за твои деньги! Он ее ненавидит. И сестру ненавидит. У нее так болит голова. Когда вернется Чанбин? Минджон орет. Сынмин — худшая мать и жена на свете. Минджон орет. Орет. Орет. Орет. Орет. Сынмин опускает ее на пол и запирается в ванной. Выкручивает воду на полную и открывает по-рыбьи рот, но не получается ничего. Закрывает воду, пока счета не пришли огромные, выходит из ванной. Скачет с игрушкой вокруг Минджон, пока та не начинает смеяться. Каждый день похож на предыдущий — и все, будто она очнулась в аду, в каком-то в кошмаре для взрослых: дети, быт, дети, быт. Сынмин не то чтобы очень хотела, но тест показал две полоски, а на работе как раз начался сезон сокращений. В Чанбине она была уверена, да и карьера у него как-то прям пошла в гору в тот год, и они уже давно обсуждали, что если вдруг что, то в целом… Она нагуглила кучу способов, как сообщить о беременности, но они все… Кем была та первая, что решила красиво оформить для своего мужа пластиковую полоску, которая постояла у нее в моче? От фотографий тестов в красивых коробках, конвертах и даже приклеенных на тарелку под скотч — «положите в блюдо обед и подождите момента, пока муж все скушает» — Сынмин стошнило у баночки, где эта полоска стояла. Чанбину нужно было вернуться, разумеется, именно в этот момент. Есть то, что Сынмин не забыть: он не настоял, что они сами выберут имена. Чанбин должен был хлопнуть рукой по столу, отстаивая их право, а он повернулся к ней и спросил при всех: ты же не против? Она любила его очень сильно, но Чанбин порой был по-мужски тупой. Он так и не научился читать ее мысли, сканировать крошечные движения головы и глаз, переборы пальцев. Чанбин понимал ее на каком-то поверхностном, внешнем уровне и никогда не пытался пробить дыру вглубь. Сынмин бы позволила — только ему — она бы даже раскрыла края пошире, но тому как будто уже казалось, что он всю ее выучил наизусть. Он сказал тогда, пока держал ей волосы: — Я так счастлив. У меня будет сын! У них, действительно, родился мальчик, но ребенок был так похож на Сынмин, что это у нее был сын. И он ей не принадлежал — давал имя отец Чанбина. Придумал дебильное «восточный дракон» и ходил довольный. Всю беременность спрашивал: — Видела ли ты во сне дракона? Ее тошнило как проклятую. — Видела, папа. Сынмин смотрела порой на сына, обрывая его истерики, и гордилась тем, что это ее кровь течет в его венах, это она его выносила. Любовь сносила ей крышу, и она не могла заснуть, не удостоверившись, что он тоже спит: раз, другой, третий; как паломница возвращалась к его постели. У него были ее уши и нос, и даже большая родинка нашла свое место на его бедре, как будто Донджин продолжал быть частью ее тела вовне. С Минджон так не получилось. Беременность проходила легко, почти не тошнило, но очень хотелось секса. Сынмин порвалась на две половины: жена и мать — и не могла выбрать: стонать от того, как ей хорошо, или сжаться в струну, чтобы не дай бог не разбудить. После вторых родов накрыло тоже. Иначе. Наоборот. Может, потому что девочка — такая же, как она. Из таких же. Минджон недавно перевалило за полтора года, а живот Сынмин так и походил на смятую пленку соевого молока. С ванны опять натекло. Она смахивает воду в слив, но от стены ползет лужа, а скребком — не достать. — Замени герметик, — просит Сынмин в третий раз, и Чанбин откладывает планшет на тумбу. Он работал весь день, а потом укладывал детей спать, давая ей время помыться и наконец поесть. — Ну чего ты под вечер, — говорит Чанбин, и она чувствует, как ядовитая злоба вскипает в ее груди, пламя ползет по плечам. — Замени чертов герметик, — просит она очень тихо и сбегает тушить пожар в кухонной раковине, игнорируя посудомойку. Сынмин ненавидит, как смотрят на нее в кафе, когда Минджон опять начинает орать. Она всегда орет — это черта характера. Бабушка умиленно повторяет «совсем как Чанбин» каждый раз, когда они приходят в гости, но ей легко умиляться — это Сынмин сидит с мелкой целыми днями и никуда не может от нее сбежать. Какая-то девушка наклоняется к парню и кивает на них: — Опять набежали эти яжемамки. Как по мне, не можешь воспитывать — не рожай. «Ах ты сука, — думает Сынмин, — тебе тоже пройти через это. Тебе тоже вариться в этом котле». Она забирает пакет с едой, купленной из неловкости за использованный Донджином туалет в кафе, и уходит прочь. — Помоги мне, пожалуйста, спустить коляску, — просит сына, но Донджин уже убежал за кошкой. Когда Чанбин засыпает, закинув ей на бедро руку — его вариант ленивых объятий — Сынмин кажется, что она больше никогда не останется в одиночестве. Больше никогда не останется в одиночестве — Сынмин вертит фразу и так и этак и, сказать по правде, чувствует страх. Она любит Чанбина и любит своих детей. Иногда, чтобы в это поверить, ей приходится несколько раз повторить слова перед зеркалом, но в такие дни аффирмации теряют силу, а она теряет способность терпеть шумный детский хаос. — Донджин, положи на место, пожалуйста, кошку. Минджон, господи, умоляю тебя, перестань наконец реветь! Что теперь не так? Я не дала тебе пожевать стиральный порошок? Извини, я не хочу, чтобы ты умерла! Я не хочу, чтобы ты умерла, — повторяет Сынмин, — я не хочу, чтобы ты умерла. Ей не диагностировали послеродовую депрессию, но этот комок ненавистной грусти прячется в соевых складках ее живота. Ум и нежность, доброта, небесность — мама дала дочери то же имя, что ей, только наконец не ошиблась в поле. Сынмин не понимает, как ребенка можно было назвать «чувствительный мудрый сын», если родилась девочка, но то ли родители пытались приманить удачу, то ли просто свихнулись на почве горя — и вот она всю свою жизнь принуждена доказывать тыжедевочкиными способами, что достойна ходить по земле. Когда Сынмин смотрит на то, как Минджон слюнявит кошачий хвост, она не одергивает ее, как Донджина. Она не вырастит новую тыжедевочку, даже если у этого ребенка такое же имя, как у нее. Пусть играет свободно, как только захочет. Лишь бы не орала. Чанбин целует ее и тянет руку по животу вниз, но Сынмин перехватывает. Чанбину нравится то, во что превратилась кожа. Он целует ее внизу и говорит, что это как целовать взволнованную поверхность воды. — Ты родила мне прекрасных детей. Как мне может не нравиться? Ты носишь след нашей дочери — это обоюдоострая связь матери и ребенка. Чанбин, конечно, не говорит «обоюдоострая связь» — там точно что-то другое, но Сынмин помнит, как адски больно было рожать Минджон. Несмотря на то, что это вторые, все шло через зад буквально: поставили аномальное предлежание — ребенок не развернулся головкой вниз. Сынмин согласилась на кесарево, но эпидуралка подействовала только на половину тела. В какой-то момент в горло пропихнули трубку, и стало чуть-чуть полегче, а потом резко — хуже, и все время казалось, что она вот-вот умрет. Этого было мало: роды пришлись на пересменку врачей, и людей, к которым она успела привыкнуть и приораться, сменили незнакомые маски. Незнакомые руки касались ее живота и ее ребенка. Мама говорила, что после родов боль забывается, но сама так и не пошла за вторым. Боль и правда забывается после родов, если приходит мальчик, но когда дочь — она остается с тобой навсегда. Мать и дочь связаны кровью и болью, уродливым шрамом, уродливым телом — нужно очень сильно страдать, чтобы девочка родилась красивой. Минджон даже не была на нее похожа — вся в отца. Сынмин казалось, что, если бы она хотя бы могла выбрать детям имя, она уже бы чувствовала к ним большую принадлежность. Назвала бы дочь Уми, Тэён, Сонми — что-нибудь про красоту, и никакого ума. Чем умнее девочка, тем хуже сложится жизнь, а красивые — тыжедевочки по определению, им даже не надо стараться. Им не надо стараться. Не надо обжигаться плойкой, обжигаться сковородой, обжигаться, стирая мужнины джинсы, из которых выпадает квадратная разорванная фольга. У Сынмин аллергия на латекс. Она смотрит, как играет в планшете сын, как дочь строит башню из кубиков, и страх роет норы у нее в животе, прокапывает тоннель от леденеющей груди к матке. Она готовила свежее и на всех, но дети веселы и игривы, а ее тошнит. Сынмин вытаскивает тест из комода, пока Чанбин укладывает всех спать. Конечно, они его любят, — он читает им сказки на ночь, а не заставляет есть суп и надевать штаны. Он хороший отец, лучший из всех возможных. Это Сынмин чудовище. Полоски краснеют, пока она в перчатках размазывает по бедрам средство от целлюлита. Печет до боли. Сынмин обматывает тест туалетной бумагой и выбрасывает в мусорное ведро. Запихивает поглубже бумажный стаканчик, отрывает еще немного бумаги и мнет, чтобы выглядела как использованная, набрасывает сверху. Нет. Ни за что. Донджину пошел шестой год, а Минджон скоро два. Одного в следующем году нужно будет собирать в школу, а другой оплачивать детский сад. Дети — дорого. Вещи они раздавали сразу — после рождения Минджон Сынмин сразу сказала, что она больше никогда. Если Чанбин хочет большую семью, пусть уговаривает друзей, а еще лучше, пусть друзья забирают в гости Чанбина с детьми — и хоть заиграются там. Она чиркает на листочке: нет, вообще не вариант. Им бы кроватку побольше. А еще лучше сделать в детской ремонт — Донджин скоро вырастет, а пол разный, и нужна интимность. Сынмин хочет сказать Чанбину, но вспоминает чертовы джинсы и не хочет говорить с ним вообще. Целует утром и на ночь, готовит завтрак и ужин, неубедительно оправдывается, что болит голова, и ночью ходит к кроватке Минджон. Чанбин, конечно, не мог. Не Чанбин. По утрам тошнит сразу после поцелуев, а записываться к врачу без него она так и не научилась. Сынмин не чувствует, что совершает ошибку. Голова ясная, и все как будто стало совсем прозрачным. Она думает, что Чанбин никогда ее не поймет, и думает, что он все равно бы ее поддержал, потому что никто так, как он, не любит, — и думает, как выбрасывала в мусор фольгу от презерватива и благодарила бога, что дети еще совсем маленькие и не поймут, даже если наткнутся. Сынмин не хотела, но слова все равно выползли из ее рта слизняками, когда она заговорила с мамой. Ей было очень больно. Ей было так больно, как не было даже при родах, потому что эта боль резала ее изнутри. — Ты что, о разводе думаешь? — спросила мама. — Ты что, идиотка? О детях бы лучше подумала, ты! Ты же мать! Минджон же совсем еще маленькая — ну какой развод? Соблазни его как-нибудь, не тупи. Ты совсем себя запустила, что это за патлы висят? Женщина должна быть ухожена в любой ситуации, а ты похожа на какую-то нищенку-побирушку. Нищенка-побирушка — так мама охарактеризовала то, что после вторых родов у Сынмин выпадали волосы. — Белье купила? — спрашивает мама, когда она возвращается после скрининга и приема, — покажи! Ой, какая скромница! Запомни! — она поднимает указательный палец с миндально вытянутым красным коготком и качает им перед глазами Сынмин, — женщина должна быть шлюхой в постели мужа. Тогда и смотреть на другие юбки не будет. Откуда-то же у мамы есть этот опыт, — думает Сынмин. Отшатывается от большой фигуры отца, испугавшись непонятно чего, бьется о вешалку головой — будет о чем Чанбину попла— Ах да. Да. Ей сказали, что после третьего приема нужно будет наблюдать за своим состоянием. Сказали, что важна поддержка партнера и кто-то рядом. Рядом обещала быть целая вечеринка — они созвали на вечер гостей, и Сынмин с опозданием поняла, что прием таблетки выпадет на этот день. Она надеялась, что проблем не будет: резус-фактор у нее положительный, еду заказали из ресторана, а пережитый когда-то очень давно выкидыш ощущался не слишком-то отличающимся от боли при месячных. Приняла таблетку, посидела, приняла вторую. Вечером только делала вид, что пила алкоголь. Трогала то и дело живот. Лучший друг Чанбина рассказывал, как они пару недель назад соревновались, кто больше надует презиков, и от сердца чуть-чуть отлегло, но как будто не полностью — просто болело иначе. Чанбин не сказал о споре, а она сама подумала непонятно что, знала же, что не мог. Жена друга спросила, когда они убирали посуду: — Ты там не беременна третьим, нет? Сынмин шокированно рассмеялась. — Нет, ты чего! Куда нам! Больно было ужасно, и прокладка заполнилась кровью. Девочка — с чего-то решила Сынмин. Сзади обняли, и она прижалась спиной к груди по привычке, и прижала теплую руку Чанбина к страдающему животу. — Мне надо кое-что тебе рассказать, — шепчет он на ухо, и Сынмин видит в отражении в зеркале, как ухо краснеет. — Что? — спрашивает она. Мурашки пробегают по коже, и Чанбин целует ее сзади в шею. — Я нашел нам дом и обо всем уже договорился. Рядом школа и частный сад. Ты давно говорила, что детей надо бы развести по комнатам. Он смотрит на ее отражение и замолкает. — Ты же рада? — Чанбин… Сынмин оборачивается и смотрит мужу в лицо — блаженное, просветленное. Горячее течет внизу и из глаз. — Чанбин, я всего лишь просила заменить вокруг ванны герметик.