Боги смерти не звонят в скорую

— Эй, пацан, ты там живой? Кисаки поднимает взгляд и смотрит — очень долго, молча, недоверчиво. Изучает, насколько позволяет расплывающееся зрение, потому что очки где-то в стороне, и, вероятно, разбиты, а синяк под глазом тоже чёткости картинки не способствует. Подросток перед ним выглядит так, будто ему минимум, ну, лет шестнадцать, и это вселяет какой-то новый страх, как будто парень спас его, только чтобы избить самому; но чем больше Тетта щурится, вглядываясь в чужое лицо, тем больше понимает, что вряд ли тот сильно старше самого Тетты. Это просто всё его рост — Кисаки кажется, что если он встанет, он будет ниже подростка раза в полтора. Но это ему пока не грозит, потому что встать он не может. — Чего, язык проглотил? — тон у парня не грубый, но он почему-то веселится, пока Кисаки тратит все силы, чтобы не корчиться от боли и оставаться в сознании. Не стонать не получается, к сожалению, но этого он уже и не пытается. У незнакомца полно других черт, которые должны быть причинами держаться от него подальше — начиная с не самой чистой одежды и заканчивая татуировками на руках, — но Кисаки сейчас даже при желании смог бы только попытаться уползти. — Больно... — вот всё, что у него вырывается, хотя он точно хотел сказать что-нибудь поумнее и посодержательнее. — Да я вижу, — хмыкает в ответ подросток, присаживаясь рядом на корточки и тыкая Кисаки пальцем в бок так, как будто веткой проверяет, живую ли крысу нашёл на дороге. Тетта в ответ шипит и чувствует, как слёзы катятся по щекам, потому что ему больно, а незнакомец присвистывает и убирает руки. — Ну нифига, они тебе, наверное, пару рёбер сломали. Что за пиздюки нынче пошли, а? Да, видимо, он всё-таки постарше, хотя бы года на два. Кисаки снова жмурится, пытаясь хотя бы на секунду забыть о болезненных ощущениях, но это даётся очень тяжело, особенно учитывая, как сильно и долго его избивали. Слова о переломе рёбер провоцируют какую-то навязчивую мысль о том, что кости могут повредить внутренние органы, и конечно Кисаки сразу кажется, словно дышать стало тяжелее, словно он вот-вот закашляется кровью — однако этого так и не происходит, а боль приходит снова только из-за того, что при вдохах и выдохах он непроизвольно двигается. Пока он мысленно справляется с выдуманными за секунду осложнениями сломанных рёбер, незнакомец ловит панику на его лице и, кажется, даже удивляется: — Ой, да ладно тебе, мелочь, мне пару раз ломали рёбра и ничё, зажило. Один раз какой-то уёбок на машине врезался, прикинь? Ну, я пару недель полежал в больнице и свалил. Не грузовиком переехало, и ладно. Беззаботность и неторопливость, с которыми спаситель рассказывал всё это Тетте, уже успели в сознании мальчика охарактеризовать его как человека, с которым не стоит общаться. Но выбирать не приходится — Кисаки только морщит нос и пытается сесть, никак не реагируя на болтовню. Это, кажется, злит незнакомца: даже пусть Тетта не очень хорошо понимает чужие эмоции, по лицу этого и по тому, как он закатил глаза, становится очевидно, что он почему-то раздражается. — ...Бе, скучно. — выдаёт вердикт подросток, теряя весь запал, с которым только что пересказывал свои жизненные приключения. Он подпирает голову рукой, а локоть ставит на собственное колено, и теперь выглядит так, будто просто наблюдает за мучающимся Кисаки. Ему скучно? Тетта тут кровью истекает, а он веселится? Зачем он его спас — высмеять? — Кто ты? — недовольно произносит Кисаки, просто чтобы отреагировать хоть как-то — он сжимает зубы сразу после этого, потому что пытаться сидеть, оказывается, ещё больнее, чем лежать. — Смерть твоя! — дразнится тот, но всё ещё выглядит не слишком впечатлённым, особенно когда Кисаки никак не реагирует на шутку, даже не раздражается. Тетта просто слишком занят своей болью, чтобы обращать внимание на чужой оскал. — Вызови...скорую. — шипит он вместо этого, вытирая кровь с разбитой губы и как-то беспомощно опуская взгляд к разодранным коленям. Боль в груди (не очень метафорическая) всё ещё заглушает собой всё остальное, но синяки на руках и на ногах уже явно заявляют о себе; видеть своё лицо Кисаки и вовсе не хочет, потому что ему не нужен лишний повод сомневаться в себе из-за лица. Он и без синяков справляется. Подростка же пробивает смешком. Он оглядывает Тетту. Жалкое, должно быть, зрелище — щуплый, хилый, двенадцатилетний мальчик, который и не избитый-то заслуживает неприятные комментарии по поводу внешнего вида от сверстников (хотя может быть, на самом деле им не нравится то, что он на год их младше и лет на пять умнее?), а сейчас и подавно. — Ты просишь свою смерть позвонить в скорую? — уточняет он, продолжая придуриваться. Но когда Кисаки снова мычит от боли, пытаясь повернуться хотя бы на бок (попытки сесть оказались тщетными), он прекращает смеяться. На мгновение Кисаки кажется, что незнакомец чувствует себя виноватым, но всматривается в глаза и понимает, что нет — тот всё ещё просто... скучает. — Ну сорян, у меня мобила сдохла ещё час назад, а зарядить негде. — он жмёт плечами. — Так что без обид, окей? Посижу с тобой, подожду, пока... — Что происходит?! Отойди-ка от него! — слышится восклицание какой-то женщины. Тетте не требуется много времени, чтобы понять, как картина выглядит со стороны, и он мгновенно переводит взгляд на подростка, думая как разрулить ситуацию — что, в целом, не требует особых размышлений — просто даже что-то настолько простое даётся с трудом, когда у тебя нет очков, карманных денег, зато имеется парочка разорванных учебников и сломанных рёбер. Но прежде чем он успевает хоть что-то сказать, в глазах его спасителя мелькает веселье — Кисаки уже видел такое в его взгляде несколько минут назад, когда этот высокий подросток со странной методичностью избивал нападавших на Тетту хулиганов. Мальчик уже хочет возмутиться, мол, — что это за взгляд, ты решил и с женщиной этой подраться? — но подросток напротив в последний раз наклоняется к нему, тыкая в него невесть когда подобранными разбитыми очками, и снова скалится: — Ну вот, думаю, она прекрасно справится со звонком в скорую, а моя работа на этом закончена. Баюшки! — Эй! — вырывается у Кисаки возмущённо, прежде чем он снова мычит от боли — рывок вперёд в попытке двинуться в сторону своего спасителя явно было плохой идеей. — Куда пошёл, а ну стоять! — кричит одновременно с этим незнакомая женщина, но подросток накидывает черный капюшон своей бесформенной черной толстовки (ну точно — смерть в капюшоне), показывает язык Кисаки и со смехом убегает. Ну, во всяком случае, ему больше не скучно, кажется?.. Кисаки нехотя переводит взгляд на женщину, которая уже подходит к нему; им резко овладевает усталость при мысли, что сейчас его завалят огромным количеством вопросов и надоедливых взволнованных возгласов, а ему всё ещё больно и тяжело. — Вот же поганец... — действительно восклицает женщина, опускаясь рядом с мальчиком и тут же принимаясь искать в карманах что-то — телефон, надеется Кисаки. — Напал на ребёнка! Ужас-то какой, надо полицию вызвать... Состояние Кисаки позволяет ему только мрачно думать о том, где же эта женщина и все ей подобные были минут десять назад, когда на «ребёнка» нападала не эта скучающая шпала в чёрном капюшоне, а целая куча внушительных и сильных гопников, старше года на два-три так точно. Что он точно не может допустить сейчас — это недопонимания в сторону единственного человека, который за него вступился: поэтому Кисаки откашливается, морщится и стонет от боли под рёбрами и произносит слабо: — Он меня спас... — Что? Спас? Милый, если всю жизнь таких людей выгораживать- — У меня... целая толпа... забрала телефон... и деньги. — возражает Кисаки из последних сил, стараясь звучать убедительно; обычно он был слишком скромным для этого, но сейчас вариантов особо не было. — Этот... парень... избил их и прогнал... Теперь, если подумать, Тетта понимает — спаситель даже не видел, как школьника обкрадывают. Интересно, если бы Тетта ему сказал, он бы пошёл искать нападавших дальше, чтобы выбить чужие деньги из них?... Он выглядел так, словно мог бы — чисто из скуки. Женщина сразу не смотрит так, словно верит Кисаки — но, немного похмурившись, вызывает скорую, что-то жалостливо приговаривая одновременно с этим. Эта жалость ещё больше раздражает сейчас, когда боль, возникающая с каждым вздохом, становится почти привычной, а вот чужой высокий голос отзывается в ушах новым противным звоном. — Что же ты на помощь не звал... — продолжает причитать женщина, и только детская скромность и отсутствие сил удерживают Тетту от саркастичного смешка. О, он звал на помощь. Пока его избивали, он несколько раз кричал проходящим мимо школьникам, но они все просто сворачивали. Девушка с собакой убежала, наверное, испугавшись, что её заметят. Пока рядом был этот незнакомый подросток, Кисаки почти забыл про это, но он звал на помощь, ещё как — он видел проходящего мимо Ханагаки Такемичи! Его сверстник ведь был таким отзывчивым всего год назад, помогал людям просто так, самоуверенно называл себя героем, Тачибана только и щебетала о нём над ухом, на этой площадке он всё прошлое лето играл со своими друзьями и каждый раз Тетта ходил мимо, глядя на это и думая о том, что может быть — может быть! — именно таких людей любят другие. Завидовал, но восхищался им! Ха, ну что же — разве это дружелюбие значило хоть что-то теперь? Когда, завидев кричащего Тетту, он развернулся и побежал прочь, так и не позвав на помощь никого больше? Знает ли Хината Тачибана о том, насколько трусливым лицемером является её возлюбленный? Ну, зато всяким придурковатым клоунам без зарядки для телефона на него не всё равно. Сомнительное достижение, если честно. — Ты можешь подняться, милый? — говорит женщина, буквально выдирая Тетту из размышлений тем, что пытается приподнять, и делает это совершенно неправильно, поэтому Кисаки не сдерживает возгласа боли. — О боже, бедный, нет, лучше не двигайся! Подождём скорую, хорошо? Она вот-вот приедет! «Так незачем было трогать меня!» — проносится язвительное в мыслях, но, как и раньше, мальчик больше не говорит, сжимая зубы и справляясь с невероятной болью. Вдалеке слышится сирена. Интересно, тот парень далеко убежал?