Несожжённая

      Горящий Колд брю — напиток, получаемый холодной экстракцией грубо смолотых кофейных зёрен сорта Марагоджип. Его готовят в окуренной ёмкости, что даёт ему помимо приятной кислой горчинки и шоколадного привкуса лёгкие дымные нотки. Ледяной настой аккуратно наливают в высокий стакан с дюймовой прослойкой горячей сливочной карамели, создавая фирменный градиент. Будто языки пламени взвиваются к холодному полночному небу. Будто ветер треплет чьи-то рыжие локоны… ***       Голоса — удивлённые, злые, в основном, разочарованные — постепенно стихали, зеваки расходились. Оставшееся сегодня голодным пламя жадно пожирало собранную на скорую руку плаху. Две фигуры удалялись от огня в сторону церкви. Высокий человек в тёмных одеждах вёл перед собой хромавшую молодую девушку. Дойдя до божьего дома, он втолкнул её внутрь, грубо, словно напоказ — и зашёл следом.       — Теперь ты в безопасности, ведьма — последнее слово упало, как камень под ноги.       Пастор Калеб Куинн беспокойно оглянулся и закрыл дверь. Обвиняемая в ведьмовстве мисс Микаэла Рид после падения лежала на полу и едва смогла приподняться на локтях — настолько силы покинули её. Деревянная церковь была освещена свечами, оставшимися гореть после вечерней службы; их тёплый свет был призван успокаивать молящихся, но с трудом разгонял мрак, шевелившийся в углах. И уж точно не обеспечивал Микаэле чувство защищённости.       — Хватит… называть меня так… будто я грязь под ногами…       Куинн наклонился к ней и схватил за нижнюю челюсть. Пальцы тут же измазались в саже, которая покрывала всё её миловидное личико за исключением двух светлых дорожек, проложенных слезами. Несмотря на побои и чудом не состоявшуюся казнь, ярко голубые с зеленоватыми искорками глаза смотрели на пастора с упрямством.       — Но ведь сейчас ты действительно вся в грязи и ненависти мирян. И это правильно.       Мисс Рид вздрогнула от жестоких слов:       — Как такое может быть правильным?.. Пастор не должен…       — Ты едва избежала сожжения на земле и вечных мук ада в посмертии. Я дал тебе шанс искупить твою вину служением Господу. Теперь ты мне по гроб жизни должна быть благодарна, так что попридержи свой нечестивый язык. Ведь именно он довёл тебя до такой ситуации, не так ли? Колдунья.       Пастор Куинн отпустил её и уже было собирался пойти в пристройку церкви за чистыми одеяниями для новоиспечённой послушницы, как Микаэла снова заговорила:       — Что плохого в том, что я исповедую?       Калеб остановился.       — Я ведь… не ем младенцев, не мучаю людей, не хулю Бога…       — Сами твои мысли — это хула Господа. Все эти ритуалы, тёмные сказки, травяные зелья… Языческая зараза, — эти слова пастору словно было неприятно даже вслух произносить. — Это путь Лукавого, пудрящего мозги легковерным глупцам. Ты хоть осознаёшь опасность иноверия, её греховность?       — А вы?       Пастор Куинн резко обернулся, услышав такую наглость.       — На что это ты намекаешь?       Микаэла слабо хмыкнула.       — Я слышала про вас разное. Говорят, ваши родители не просто были католиками, а исповедовали Тёмную ветвь, и вы…       Она не успела закончить фразу. Раздался топот сапог, вколачивающихся в дощатый пол, чужая ладонь грубо схватила её за волосы и вздёрнула на ноги, заставив вскрикнуть.       — Ах ты подстилка Дьявола…       Пастор Куинн швырнул бедную девушку на лавку для прихожан.       — Может, я действительно зря спас тебя от костра, раз ты, неблагодарная девка, продолжаешь молвить злые речи…       Микаэла скрючилась от боли на жёстком деревянном сидении.       — Пастор Куинн… Я всего лишь говорю о слухах, которые распускают ваши же прихожане.       Повисшее тяжёлое молчание прерывали только далёкий гул костра и измождённое дыхание обвиняемой. Пастор Куинн мог бы продолжить благочестивое порицание ведьмы, но не стал. Знал, что та говорит правду. О нём перешёптывались после служб.       — Послушайте, пастор Куинн… — мисс Рид старалась подбирать слова так, чтобы не спровоцировать очередную вспышку гнева и при этом достучаться до сердца своего жестокого спасителя, — я никогда не стала бы никого порицать за веру. Я считаю, что у каждого есть священное право на своё понимание Господа и учений его.       Калеб Куинн мрачно взирал на будущую послушницу сверху вниз, словно ангел, выслушивающий мольбы Авраама не уничтожать Содом и Гоморру. В его отяжелевшей от мыслей голове проносились воспоминания о сложном детстве и о гонениях на его семью за практику Тёмной ветви — местной смеси католицизма и верований коренных жителей. Синкретизм с язычеством порочен, он был бы невозможен… если бы Господь не послал людям испытание веры в виде демонических наваждений Нового света. Острая необходимость в поиске средств борьбы с неведомыми призраками и искажёнными зверьми, появившимися из Великого Разлома, заставила многих людей искать спасения любыми средствами — даже в кровавых обрядах и откровенно сатанинских ритуалах подчинения демонов. И чем ближе к Разлому селились люди, тем сильнее менялась их вера. Тех, кто не сумел приспособиться, ждала смерть.       Вот только этой простой истины не понимали поселенцы с восточного берега. Они считали, что только их истинная — чистая — вера сдерживает натиск демонических легионов, а последователи Тёмной ветви и других конфессий лишь распространяют ад на земле. А потому их нещадно гнали или даже убивали, если те осмеливались просить убежища после разорения их собственных городов чудовищами.       — И… какой бы ни была ваша тайная вера… Я не стану вас осуждать! — всё повторяла девушка в надежде добиться ответа от пастора.       Куинн молчал, перебирая в голове все pro et contra: можно ли ей довериться? Сколько бы лет и зим ни прошло, воспоминания о ненависти людей к его тёмному прошлому не поблёкли. И не только его воспоминания — люди до сих пор распускают о нём слухи. Несмотря на все его заслуги. Несмотря на отречение от старой веры. Несмотря на искупление. Но эта ведьма… Она не похожа на остальных. Отказалась раскаяться, даже с горящим хворостом под ногами настаивала на своём до самого конца. Быть может, поэтому он её спас?       — Именно за это тебя и повели на костёр, мисс Микаэла Рид, — наконец изрёк пастор. — За то, что ты никого не осуждаешь. Всепрощение нынче не приветствуется.       Ведьма в удивлении моргнула и просветлела лицом. Голос пастора был непривычно тихим, Микаэла различила в нём грусть и разочарование. Она восприняла это как тайный знак сочувствия и — несмотря на всю циничность слов — согласия с её идеями.       — Много скорбей у праведного и от всех их избавит…*       — Надеюсь, мне не надо объяснять тебе, — его ледяного тона хватило, чтобы прервать молитву, — что я не для того тебя спас, чтобы нас обоих потом сожгли?       — Да, пастор, я…       Он пригрозил Микаэле пальцем, прервав во второй раз, и повысил голос — на случай, если кто-то решил погреть уши у дверей церкви.       — Поклянись именем Господа, что больше не будешь смущать людские умы своими речами! Поклянись, что забудешь всё то, что нашептал тебе Дьявол, и пойдёшь по пути истинному! Поклянись, что будешь преданно служить церкви, дабы искупить свои грехи!       Микаэла глядела на него, оцепенев: приказ вызвал сильнейшее смятение в её сердце. Ей претило клясться вслух о признании своей истины грехом. Это было в высшей степени противоестественно. Однако… либо так, либо огонь. Спустя несколько мгновений, казавшихся вечностью, Микаэла приняла неизбежное. По крайней мере, теперь у неё появился союзник.       — Клянусь, — глухо произнесла она, опустив голову.       Ложь отозвалась неприятным эхом в сводах грудной клетки.       — Аминь, — запечатал её слова пастор. — А теперь — пойдём. Твои раны следует обработать, а одежды сменить на более подходящие для послушницы.       Понурившись, Микаэла покорно побрела за ним в пристройку. Смиренный вид девушки вызвал у пастора не только надежду на приобретение им единомышленника в этих одиноких стенах, но и другие, гораздо более неподобающие чувства, которые он долгие годы скрывал от Бога. В эту ночь, Вторя огню костра, В его сердце разожглось с новой силой Было потухшее тёмное пламя. Нет мира нечестивым, говорит Бог мой (Исаия, 57:21)