Часть 1

      Второй Дом оставил после себя лишь несколько капель крови, разбавившей Третий и тех, кто жил в Белерианде, ни на миг его не покидая. Эрнис, дочь Финголфина; Урунор, сын Гил-Галада; Сулринг, полукровка, сын Аракано.       Серебряная звезда на синем небе вспыхнула, оставив три лучика, и закатилась в Чертог, чтобы уже не подняться над Средиземьем, озаряя лишь предвечный Валинор. Мир по эту сторону моря принадлежал мориквенди и тем, кто смог выжить во время бесконечной когда-то войны, а теперь и они всходили на палубы белых кораблей.       Почти все.       Кроме тех, кто никогда не видел во снах моря.       Здесь, на краю привычного мира, в самом начале Пути, Тогрив не видел снов. Да и какие сны, если белоснежные крылья — вот они, рукой дотянись? И снасти на ветру то медные, то золотые, и паруса дрожат под ветром, как волосы молодых нисси, и каждый день по дорогам приходят те, кто не вернется обратно. Ирмо миловал, оставил вместо своих видений только черную пустоту забвения, которая каждый раз забирала его на короткие пять-шесть часов, а потом отпускала, лениво и сыто поводя боками, как наигравшийся пес.       Так было не всегда, и за отсутствие снов он каждый вечер благодарил Лориэна отдельно. Лучше так, чем кошмары о том, как становится крошевом белый камень под ударами тяжелых крыльев, или о том, как горит город в устье реки… нет, это не должно было больше его тревожить. Что было, то прошло, и забывать подобное было бы кощунством по отношению к погибшим, но и помнить вечно означало лишь терзать свой разум. Он просто закрывал глаза, проваливаясь в черноту, а потом поднимался, чтобы встретить новых гостей и старых знакомых на втором посту.       Переплелись на мгновение пальцы Артанис с протянутой рукой, кивнул с грустной улыбкой Эллерондо, обнял на прощание Глорфиндел; как всегда, невозмутимо и спокойно повел плечом на вопросы о брате Элладан, но не поднялся на палубу.       Здесь он мог не помнить других имен.       Здесь он мог выискивать жадным, голодным взглядом такие знакомые черты, оставшиеся в каждом из Второго Дома; он мог искать ее лицо, отразившееся когда-то в ряби небольшого озерца и навек лишившее его покоя, мог вспоминать их единственную встречу наедине, когда он принес ей нити для шитья, а остался на несколько часов, завороженный ее голосом и улыбкой.       Они все были — кровь от ее крови, осколки отражений, и у Ламмот, когда лорд Аракано пал, ему казалось, что это Анайрэ падает, прямая, как тетива лука, и потом этот миг не единожды возвращался к нему по ночам. Тогда он даже думал, что Владыка Снов проклял его, но вскоре осознал, что это его собственная память не желала отпускать ни ее саму, ни ее сына.       На краю мира эти сны никогда не возвращались.       На краю мира он лишь видел ее отражение в водах Гаваней в самый полдень, когда синее небо рассыпалось на сапфировые волны, почти как ее глаза, и в эти мгновения он даже жалел, что Валинор не зовет и его самого, но потом, когда облака закрывали синеву, он вспоминал, что Анайрэ даже не знала его имени. Да и зачем оно было ей нужно? Законы и обычаи, — шептало внутри то, что цепляло коготками за сердце.       Забросила за спину лук Эрнис, радостно взвился вечно неудержимым вихрем Урунор, за которым шли жена и сын. Не было Сулринга, которого Тогрив узнал бы из тысячи, если бы увидел, не было и вестей от дальних рубежей, когда-то удерживаемых квенди, а теперь — оставленных людям. Лихолесье, говорили, через несколько лет станет еще одним брошенным домом, потому что уходили и из него тоже. Трандуил, Леголас… имена сменяли друг друга, лица мелькали привычной тупой болью за грудиной.       Он должен был охранять лорда Аракано, но не сберег его, а потом и след его сына затерялся на просторах Средиземья. Леди Анайрэ была бы недовольна, и это тоже ранило — больно, зло, в самый-самый уязвимый кусочек фэа. Звонкий мальчишка с глазами-звездами, с деревянным кинжалом в руке, который носился вокруг отца, уже давно был взрослым воином, и в последний раз он видел Сулринга, когда тот вызвался ехать посланником к Ороферу, но сам Тогрив тогда не мог последовать за ним; Гил-Галад был хорошим королем, но даже ему нужны были те, кто еще помнил Аман.       Корабли уходили — один за другим, как улетающие к закату птицы.       Белые с золотом и медью, белые с синевой и серебром, белые с изумрудами и бронзой.       Оставались те, кому не снилось море. Грустная Эльбе, потерявшая мужа и детей в последних битвах, перешагнувший третье кольцо жизни смешливый Лаукаро с черными ресницами и белыми висками, он сам — втроем они сменялись на втором посту, и с каждым днем его надежда увидеть последнего из детей Второго Дома становилась все прозрачнее и невесомее.       Эстель, как сказал когда-то государь Финрод, о гибели которого скорбели все нолдор.       Эстель.       Тонкая птичья клетка для уставшего сердца.       Приходили те, кого он никогда не знал — не мог знать, но в ком он видел отражения уже ушедших в Чертоги. Впрочем, таких было даже меньше, ведь большинство переживших первые Эпохи были из народа, который он никогда особо не знал, и лаиквенди, ступавшие на свой первый путь на Запад, казались ему старыми знакомыми, которые почему-то случайно нашлись в этом огромном мире.       Сцепившись пальцами, ступили на борт сыновья Эллерондо, ни разу не обернувшись к берегу, а за ними поднялся Келеборн, усталый и ничуть не похожий на одного из правителей Белерианда. Сколько лет прошло с тех пор, как Гавани впервые приняли у себя лебедей Кирдана? Десять, двадцать?       Тогрив был готов поклясться, что прошли Эпохи, но кто-то шепнул ему, что еще даже век не закончился.       Следующий корабль должен был стать последним.       Ему впервые приснилось море, которое отражалось в глазах Анайрэ и само отражало ее взгляд; спокойное, немного пенное море, увиденное им еще до того, как Тирион вознес башни к небу, не знавшему солнца и луны. Оно вошло в его сон, как собака заходит в хозяйскую комнату — тихо и без лишнего шума, заполнив собой черную пустоту. Море коснулось пальцев, поцелуем пены обдало сухую и обветренную кожу скул, шепнуло на ухо — «Возвращайся» — ее голосом.       Ходили слухи, что скоро доберутся последние из оставшихся на этом берегу, и путь в Аман снова закроется.       Должны были приехать синдар. Те, кто прощался с миром, пусть и несовершенным, но близким и родным. Сколько оставалось? Месяц, два, год?       Сулринг прибыл одним из самых последних. Загорелый почти дочерна, так, что одни глаза и улыбка выделялись на лице, с заплетенными во множество кос волосами, перезванивавшимися бусинками и подвесками. Налетел, как вихрь, и показалось — тот хрупкий юноша не просто вырос, а словно впитал в себя пыль кхандских степей и жалящие лучи Анора, который всегда был ярче к югу; рассмеялся, обнял, как будто и не было всех этих лет, как будто в далеком-далеком году они не стояли рядом с телом Аракано. Взметнулся плащ, синий с серебром по краю, под порывом ветра, и от того же порыва, казалось, застыл и сам Тогрив.       Было ли такое возможно, чтобы любить одну — всю жизнь хранить ее образ в сердце, обращаться к ней в самые темные часы — и лишь через годы узнать, что все это время ждал другую? Имя ее, на языке странном и резком, он не разобрал сразу. Лишь когда Сулринг повторил, уже на синдарине, видимо, привычном ему больше, чем нолдорин — Морнэлот — услышал и второе. Харагол.       Может быть, человеческие черты в ней смягчили то жесткое, присущее всем нолдор, может быть, сама память Тогрива подводила его, заставляя помнить лишь образ Анайрэ, но не живую нис; прыгали по плечам перевитые тонкими ленточками косы, звенел над вторым постом Серых Гаваней никогда раньше не звучавший здесь язык, далекий от вестрона так же, как сам вестрон был далек от квэнья.       Море игриво дразнилось внутри, когда он склонился перед девочкой с сапфировыми глазами, привычно вставая на одно колено, как и подобало Верному. Ведь как еще приветствовать юную госпожу?       А она обнимала его за шею, как старого друга, и, когда корабль легко оттолкнулся от причала, смеялась, глядя на отдаляющийся берег.