Ночной вызов

      Очередной ночной вызов для одного из дежурных городских ангелов. Точнее, лично для меня – я живу среди людей долго, я видел разных из них, я знаю, как удержать их от... А впрочем, не важно. Я могу, и значит все тут.       Ангелов много, и не все они служат литургии, помогают в молитве или живут в церкви – есть и дежурные, просто городские ангелы.       В дежурство может входить все, что только может случиться – от планирующейся другой стороной масштабной катастрофы, с тысячами жертв, когда снимают даже всех хранителей, у чьих подопечных не страшная ситуация – один их день с парочкой неприятностей и тысячи спасённых. До пропажи маленького черно-белого котёнка, которого дома очень любят, помнят и ждут. И сам он любит, помнит и ищет своих домочадцев – как тут не помочь?       Но сегодня вызов совсем другой, хотя тоже, практически пустяковый. Человек выгорает. Точнее, уже почти прогорел костром, без какой-либо надежды на своё, личное "потом".       Вызов поступил от ангела-хранителя этого человека. Он испробовал почти все, но так и не справился со своим человеком.       Хотя, это неудивительно. У ангелов нет воображения, как и нет творческого потенциала – ангел не может себе вообразить концовки сцен или ситуаций. Вообще. Никакие. Ни плохие, ни хорошие. Никакие.       Это сложно – понять человека, когда сам ты даже мир его глазами представить не можешь. Особенно, когда ты сам еще молод. То есть – неудивительно, что коллега не справился.       Вот он идет по городу – глубокая ночь, чистое, звёздное небо... Наверное, людям сейчас легко дышится. А может и не только людям.       Может, кто-то из них и замечает изменения в окружающем мире, задаётся вопросом – "что так неуловимо изменилось? Почему?"       Потому что Мороз-Воевода дозором обходит владенья свои. Вот так вот все просто.       А воевода-то уже пришёл: вот оно, здание больницы, корпус еще начала девятнадцатого века, в котором теперь отделение реанимации.       А вот и сам подопечный. Нервно ходит по старому балкону, курит. Ожидает еще одну жалобу в министерство от спасённого пациента, за сломанное ребро; высчитывает в уме, сколько стимулирующих вычтут из его и без того не очень большой зарплаты. И это хорошо пока, что семьи нет – деньги не так остро нужны. Что вот будешь через года три говорить уже жене – "зато я людей спасаю, а не кофе подаю"?       Ему больше не хочется работать. Он не видит в этом смысла, не имеет желания. Да и кто бы имел: работаешь в поте лица, из последних сил выволакиваешь людей с границы, еще и дежуришь дважды, если не трижды в неделю. А тебя еще и по юристам и судам таскают.       "И к чему тут знание, что все было сделано правильно? К чему знание, о том, что не продави он грудную клетку так, что ребро сломалось – уже холодное сердце бы не завелось. К чему эти мысли, когда все чего хочется – спать, а заведующему нужны объяснительная про эту жалобу, и куча другой писанины.       Еще и этот, из второй палаты помирает. Плюнуть бы вчерашнему дежурившему хирургу в лицо – "пусть у вас в реанимации полежит, а там посмотрим, может стабилизируется, тогда к нам переведем." А его не вытащить: столько сил уже вгрохал; тут нужен хороший реаниматолог..."       А реаниматолог он действительно хороший. Нужный. Это его место. Но он в это уже не верит – точнее, не хочет верить.       Нужно маленькое чудо.       Реаниматор, как его раньше называли "свои" (да, по аналогии с дефибриллятором) мрачно повернулся, глядя на белого голубя, чинно и важно прошагавшего мимо него по кованному балкону внутрь отделения, оставив на пороге перо. Сквозь закрытые двери.       Он практически влетел в белую, пластиковую створку, отчего зазвенел автоматический доводчик. И глядя в глаза санитарке-старушке, которая проработала здесь лет пятьдесят, услышал от нее: – Белый голубь влетел в отделение – безнадёжный встанет. У нас тут примета такая.