Часть 1

Я родился в 1976 году, в Риге. Мой отец отличался жесткостью нрава и прочностью своих убеждений, причем обычно невеселых и я бы даже назвал их нездоровых, родясь где-нибудь на Ривьере на ферме моей тетки Сибиллы, но нет – мой дом, спрятанный глубоко в чаще за высокими соснами в густых лесах у шоссе Бикерниеку, есть мой дом. Лес, стоит признаться, - абсолютно удручающее место для ребенка, полного жизненной энергии и готового к любым проявлениям взросления. Мой отец любил лес: он наслаждался туманным дымом, который окутывал без того плотную живую стену странным липким, в детстве я называл гнилым, облаком по вечерам, который маленький Якоб был обязан вдыхать, оценивать и пробовать на вкус, дабы познать богатство главной матери нашей обители. Я же видел в лесу только оживленные деревья, строящие мне страшные гримасы и насмехающиеся над моей беспомощностью перед ними. Будучи предоставленным целыми днями самому себе, я боялся выйти за пределы моего жилища, опасаясь столкнуться с чем-то мне неизведанным. Мой отец – почти чистый немец по происхождению, разве что с примесью каких-то русских корней, был человеком неверующим в Христа. По прошествии многих лет я, все еще стыдясь покойного моего отца, в периоды безграничного одиночества, которое я уже будучи взрослым сравнивал с лесом, полагал, что он состоял в какой-то секте. Причинами этому грязному предположению, я, копаясь в памяти, находил предметы, раскиданные по всему дому - это были странные деревянные фигуры и книги на неизвестных мне языках, и недвусмысленные выражения, таящие в себе отрешенность и отрицание, а не болезненность, казавшуюся мне в детстве единственным верным мнением. Но отца я боялся и до, и после его кончины. Он был тем единственным человеком, чей только взгляд нагонял на меня кромешный ужас, поэтому маленький безобидный Якоб одиноко сидел в своей комнате, не попадаясь на глаза отца и не выходя в лес. Стоит поведать читателю о моей то ли двоюродной, то ли троюродной тетке Сибилле. Я бывал с ней очень редко, но те моменты, когда она приезжала к нам, были особой радостью и забвением. Я с упоением вспоминаю о ней и до сих пор храню старые фотографии, которые уже только напоминают мне о чем-то похожем на мимолетное счастье, которое прервалось также неожиданно, как и началось. История простая и незамысловатая, но настолько же грустная и неприступная моему взору, как и жизнь и характер отца, и город за пределами леса. Мой отец сказал, что Сибилла уехала к себе обратно на Ривьеру, но судя по большинству оставленных вещей в нашем доме, у меня, уже подростка, складывалось впечатление, что ее либо прогнали в спешке ночью, когда я спал, либо же произошло что-то гораздо более ужасное. Сколько я не выпытывал у отца о произошедшем, он равнодушным кивком руки прогонял меня в комнату, перечить чему я не смел, ибо страх брал верх над разумом. Наверное воспоминания о моем отрочестве, а может просто дурной характер как у злодея какого-нибудь Стивена Кинга, побудили меня к убийству прекрасного Шарлота - знойного итальянского красавца, первого парня Мессины, которому пророчили большое будущее и невероятную известность в стране. Познакомились мы на пляже. В тот солнцем пронизанный миг, за который мой взгляд успел опуститься на молодого человека, внешне напоминавшего если не голливудскую звезду, то Ким Росси точно, да, удивительное сходство со Стюартом не мог упустить мой взор, он смеялся, оголяя свои белоснежные зубы, как мне показалось, будучи убежденным, что они действительно сияют. Черные как сажа волосы по плечи, пожалуй, единственное отличие от знаменитого двойника. Он демонстрировал толпе друзей, а может это были просто его обожатели, свои бицепсы, трицепсы и другие мышцы, названия которых я не знал отроду (что не сложно заметить по моему виду. Нет, я подавно не был уродом, хотя звучит это довольно грубо. С возрастом мое тело потеряло упругость и гибкость, и я мог лишь тихонько позавидовать пляжному жеребцу). Заметив меня, он на секунду смутился, но тут же его лицо озарила улыбка, самодовольная и уверенная, что теперь смутило уже меня. Я отвел взгляд. Распознавать знаки и какие-то томные мимы было для меня невдомёк : я краснел, закусывал губу и щурил глаза, будто ища кого-то. Желая разорвать детскую и наивную робость и разграничить трусость и интерес, я вновь посмотрел на предмет прежнего моего любопытства. Он помахал мне, и я приложил невероятные усилия, чтобы помахать в ответ и это не выглядело бы глупо. Незнакомец, кажется, заметил моего некого опасения, но не посмеялся и не отвратился, а лишь добродушно подмигнул, сняв темные очки. Так и началась наша дружба. Нет ровно никакой причины заниматься мне полным и детальным рассказом нашей дружбы, хотя я, выросший в старосоветских порядках, назвал бы это больше товариществом. В жизни Шарлот оказался таким же, как и при первой встрече : броский, мне впротивовес, гибкий и обтекаемый, удобный каждому и везде разный, будоражащий мои мысли и несколько самовлюблённый, этот человек не отверг меня, почти вдвое старше него, а даже разрешил быть с ним на одной ступени. Я, к слову, тоже не изменился, слабый, хрупкий и застенчивый Якоб. Шарлот был портретом-загадкой, похожим на чернобровую Венеру Ботичелли своей грацией, будь он девушкой. Я бродил за ним, и совсем не понимал, как же так получилось : он и я завтракаем вместе, ходим на пляж близ Мессины. Этот прелестник делился со мной всем, что происходило у него в жизни: новая атлетическая медаль, новое выступление, новая пассия. Да, мало кто из девушек мог устоять перед харизмой и обоятельностью итальянца: стоило ему только обнажить белоснежные зубы, как все молодые леди и престарелые дамы чуть ли не падали у его ног. Я рядом казался блеклым отцом. Следуя его примеру, я впустил в свою жизнь немного красок и постепенно тоже начал делиться новостями и тайными секретами, как ребенок, хотя на самом деле в них не было ни капли пошлости или запретности. Так я и рассказал о Катерине: такой чистой, светлой и милой. Я влюбился в нее с первого взгляда, милая Иустина, непокорная и далёкая ровно настолько же, сколько и близкая. Она не таила в себе ни капли греха и бульварщины, и каждое утро у нашего с Шарлотом трактирчика, как он называл довольно милую кофейню почти на берегу, меня встречал теплый блеск ее карих глаз. Теперь уже я проводил аналогии, чувствуя себя великим философом: я, бедный как Лазарь, находящийся во власти тьмы, скучный и никчёмный (как самокритично!), и она, незнающая грехов юности, изгнанная из ада за свою красоту и милость (как книжно и притарно – но что сделаешь, душа желает!) Когда я зачитывал Шарлоту строки из моих стихотворений, посвященных новой возлюбленной, он лишь закатывал глаза и театрально вздыхал, ведь недаром он сын местного актера, но я не обращал внимание, трепеща только от одной мысли о Ней. - Она чудесна, – продолжал я на берегу Мессинского пролива, всю дорогу до которого я восхищённо приравнивал Катерину к богиням, – со мной ещё никогда такого необыкновенного не случалось, веришь ли ты мне! Шарлот молчал, маяча из стороны в сторону и будто переминаясь. Он прервал мою воздушную белиберду впервые и так резко, как я ещё никогда от него не слышал. - У меня голова кружится, пойду освежусь. А ты заканчивай этот детский лепет.- протароторил он, насупившись. Стянув футболку, он забежал в воду, и, по обыкновению, поплыл подальше от песчаной суши, в сторону противоположного берега, на котором стоял могучий лес, все еще страшивший меня, а за ним поднимались зелёные холмы, похожие на лоснящиеся бугорки шёлкового платья : они выглядели так гармонично с остальным естеством, и мне не верилось, что это - создание природы, без людской помощи, и пока нетронутое жадными на деньги и эгоистичными душами, обязательно покалечащими их жалкое существование в масштабах вселенной, большой и необъятной. Когда-то здесь построят деревню, может быть будет завод, производящий железяки и выпускающий токсичный дым, погубящий живое, а может тут будет научная обсерватория и десятки учёных будут наблюдать, как к земле приближается астероид, а я буду тихо сидеть в углу своего убогого жилища, вспоминать жизнь, полную страха и отчаяния, вспоминать мою, пусть и только душевно, в мечтах и снах Катерину, Шарлота, чей такой резкий ответ привлек меня к размышлениям очень грустным и безнадежным. Да, я совсем не изменился. Тот же Якоб из детства, опасающийся леса и боящийся человеческих слов. Я перевел растерянный взгляд на голубую гладь воды –необыкновенно чистую: внизу даже виднелись камни, вода обтекла их со всех сторон. Они казались недосягаемыми: это как кирпич, лежащий где-то на глубине, который тебе непременно нужно достать с завидной быстротой, но ты пытаешься его схватить, а он выскальзывает из рук, и ты задыхаешься, но своими скользкими и липкими лапами хватаешь этот рыжий швырок, тянешь, а он ускальзает, так никогда и не поднятый наружу и не почуствовавший солнечный свет и местный воздух, определённо наделённый какими-то своими минералами, делающими его струйким и приятным, с мятным оттенком какого-то запаха. Шарлот громко вздохнул, готовясь что-то сказать. Он метал взгляд то на меня, то на воду, то на небо, то еще неизвестно куда. Наконец он выплыл из глубины и мне показался его торс. Он поправил волосы, и, откашлявшись, словно важный человек на выступлении, торжественно, с ноткой самолюбия и нарциссизма, сообщил: "Катерина любит меня." После недолгого молчания он продолжил: "А я люблю ее". Я долго смотрел не моргая на друга, оказавшегося крысой на нашем корабле приятельства, потом перевел взгляд обратно на воду: даже не знаю, с кем сравнить тот несчастный кирпич – с Катериной, оставшейся в объятиях Шарлота, который словно вода приковал ее к себе, или же с собой, который останется навсегда в непонимании и одиночестве. Шарлот смотрел пристально, в упор, и вдруг сказал с лёгкой улыбкой на лице : - Жизнь, она такая. Не успел, значит опоздал, не обижайся, - ни тени сочувствия или другого доброго умысла, только насмешка, прикрытая досадой, но это была дешёвая игра дешёвого актера. - Не обижайся, - повторил он, будто бы раздумывая о чем-то, но на душе его было пусто, это я знал точно. Шарлот поплыл обратно на глубину, а я, раздавленный, брошенный и опустошенный, пытался сказать что-то, защитить себя и свою честь, а главное - Катерину- я совсем не хотел, нет, я боялся представить что будет, когда он обманет её, покинет, растопчит наконец, но тело мое парализовало, язык не слушался, а мысли разлетались в разные стороны. Я неловко стоял, пытаясь подавить ком в горле и ответить этому наглецу, но воспоминания из той кафешки вдруг превратились в отчетливую картинку: я вдруг заметил их переглядки, как он переводил взгляд, когда я рассказывал о своей любви. Меня ошпарило током, но я все еще стоял. Я не должен был повторить то же, что и с тетушкой Сибиллой и моим отцом: просто уйти. Но я не мог раскрыть рта чтобы спросить: почему? И за что? Этот кавардак длился как мне казалось вечность, но это было только началом ужасного. Из дымчатого и затуманенного состояния мысли и тела меня вывел истошный крик Шарлота, человека, которого я уже ненавидел и боялся. Он беспомощно , словно котёнок, которого топит живодер, барахтался в воде. Я не видел его шеи, подбородка и почти что рта. наблюдая все это с самовладеющей ясностью – лоснящуюся красоту его лица, весьма неслабо загоревшего, и пухлые губы, и голый выпуклый лоб, и тонкую лебединую мокрую шею, – я знал, что мне только нужно остыть и не брать грех на душу, его нужно спасти, пока не поздно, и это было мне под силу - здесь всего около 30 ярдов, и если поспешить, то Шарлот останется жив. Но ничего не происходило. Он кричал, захлебываясь, барахтался, набожно клялся всем что у него было, в том числе и Катериной, что не останется в долгу и сделает все, что я пожелаю. Я уже вышел из оцепенения, но оставался на месте. Месть? Я хладнокровно смотрел на тело, медленно уходящее с поверхности, уже бездыханное и навсегда мёртвое. Как забавно получилось - тем кирпичом оказались не я и не Катерина, а водой стали не Шарлот и не одиночество, а смерть. Я выступал в роли борца, слабого и безвольного. Прошла еще одна вечность, прежде чем рассудок вернулся ко мне, и только тогда я задумался - что же я наделал? Как я смог лишить этого человека жизни? Мои руки тряслись, я судорожно искал сам не знаю что, но искать нужно было. Первое что мне попалось это телефон. Я нашел контакт Катерины и решил, что это мой шанс обо всем рассказать и признаться. Я, наверное, засмеялся, когда услышал голос подруги, но потом оступился- я вдруг понял, насколько мерзок и жалок. Она спрашивала в телефон, что случилось, когда услышала мой плач, но я не отвечал. Перед тем, как позвонить полиции, я небрежно, мельком, быстро и сумбурно рассказал ей о произошедшем, переходя с крика на шёпот, а с плача на смех. Моя милая Катерина просила меня успокоиться, хотела приехать, но толком я ничего не запомнил. Чудный ангел! На последок я бросил ей, как бы невзначай, сжатое признание в моем обширном чувстве, может оно и побудило меня сделать оставить утопающего Шарлота утопающим. Я зажал рот своим тонким кулаком, и, уже чётко осознавая необратимость последствий, набрал полицию. Затем скорую. Меня нужно посадить за решётку. Я убил человека. Я не бежал, не плыл за телом, не придумывал оправдания: я смотрел на противоположный берег и плакал, и вся моя жизнь просилась перед глазами. Может, это начало чего-то нового? Сейчас я сижу на берегу, в этом злаполучном месте, и вспоминаю свою жизнь. Полиция приехала, и меня, как и следовало ожидать, не арестовали. Катерину я больше не видел , наверное, она уволилась после трагичной смерти своего boyfriend'а, а я так и остался в Мессине. Первое время этот случай был главной новостью города - слухи, на удивление, дошли почти до каждого жителя. На похоронах собралось огромное множество человек и все они скорбили по местному Ален Делону, главному красавцу и спортсмену города. Я же был подавлен, мерзок самому себе, но как говорила тётушка Сибилла - каждый случай есть начало чего-то нового. Я заканчиваю писать свою маленькую повесть, может рассказ, а может просто историю, которая затеряется среди тысячи других историй, некоторые из которых гораздо более трагичные, грустные или жестокие. Сейчас меня ждёт действительно новый этап жизни и наступает момент, решающий и перечеркивающий прошлое - я отправляюсь в лес, на тот берег, искать силы, бороться со страхами и найти умиротворение.