Часть 1

Обед. Пахнет луком и пельменями. Кто же варит пельмени с луком? Ужас какой… Александр Барашкин повыше натягивает ворот водолазки, перешагивая порог столовой, и бормочет про себя «оставь надежду, всяк сюда входящий». В школах мало внимания уделяют изысканности провианта, но степень безразличия каждый раз поражает всё больше и больше. Саша протискивается сквозь толкучку буфетной очереди, едва не расшибает нос на разлитом по кафелю бульоне и немыслимым акробатическим пируэтом приземляется за длинный обеденный стол. Напротив — смирно обедающий Евгений Ежов, счастливый обладатель домашнего борща в контейнере и толстенного учебника по ботанике. — Привет просвещенному сильмариллом науки. — О, Саша! Привет — Женя тут же отрывается от книги, но не от еды — Что-то ты сегодня поздно. Чего такой помятый? — Сборник ЛЕФА читал. Три раза брался, ну невозможная мура. Так возмущался, что соседка опять по батарее дубасить начала, дуболомка… — тонкие пальцы поддержали склонившуюся голову, скользнули по бровям — До нервного тика довели… — Жуть — глаза жующего соседа расширились, почти вплотную к добротной круглой оправе очков — А что это за «мура»? Очередной дамский роман? — он ехидно ухмыльнулся, вспоминая как на последней посиделке пунцовый Барашкин размахивал розовой книжонкой и декламировал с заваленного чипсами стола о вреде беллетристики и «бестолковых бестселлеров». — М-мда — Саша хмуро взглянул исподлобья — Сборник ЛЕФ. Манифест футуристов — собеседник непонимающе мотнул головой — Ну, футуристы. Господи… Двадцатый век. Маяковский. «Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого с Парохода современности…» — А-а, понял — Евгений подтянул очки. — Ну слава Богу… — Барашкин отвернулся, обвёл тяжёлым взглядом столовую — Кругом одни неучи. Уронив контейнер, оскорблённый отличник парировал: — Сам ты неуч! Что ж мне, каждую книгу на свете в голове держать? — руки сами начали запихивать контейнер в портфель, никак не находя ему места — И вообще, я вот тоже как спрошу тебя сейчас — Ежов резко повернулся и, прокашлявшись, продекламировал манерно-растянутым голосом, так похожим на речь их химика, что Саша не мог не улыбнуться — «Коллега! А что Вы полагаете о работах Менделя?». И вот что ты скажешь? — Скажу — оппонент беспечно закинул руки за голову и причмокнул — Что дурак он, поскольку дельные учёные дельные таблицы во сне не придумывают! — А я скажу, что ты дурак — Женя совсем нахмурился, закинул рюкзак на плечи. — Это на каком основании? — Барашкин вскинулся, так знатно хлопнув ладонями по столу, что группа пристроившихся рядом пятиклашек боязливо отодвинулась от греха подальше. — На том основании, что Менделеев был химиком. А я спрашивал про биолога Менделя. Неуч. Ежов встал из-за стола и суровой поступью направился на алгебру. Александр тоже не был удовлетворён беседой, и кроме того — последующим объяснением с Ксюшей, на новенькую кофточку которой его «избиение столов» изволило опрокинуть чай. *** — Но это же совсем абсурд! Как такое вообще можно сравнивать? Лабораторные шкафы знатно разошлись, позванивая многочисленными колбочками и цветными склянками. Вранову казалось, что вообще вся комната заходила от одного неугомонного с тяжёлым шагом. — Ну-ну, не стоит раздувать трагедию. Вы оба приняли всё слишком уж близко к сердцу — баритон старался смягчить внезапную бурю, но чайник в подрагивающих руках предательски звенел о чашку. Большой перерыв для преподавателя — сокровенное окошко отдохновения, свободного воздуха и тишины. И сегодняшним планом на это время была укромная, неспешная беседа с коллегой, а не принудительное участие в очередном кризисе юношеского максимализма. — Разумеется, не стоит рушить дружбу из-за прений — Лосев с благодарностью прихватил кипяточно-горячий сервиз — Однако, древние полагали: amicus Plato, sed magis amica veritas. И, по правде говоря, зерно благословенной истины кроется именно в словах вашего оппонента — констатировал он, млея от запаха жасмина и не замечая прожигающего взгляда Вранова. — Что? — разъярённый Александр застыл, как громом поражённый. Стиснув руки за спиной, он вполоборота оглядел химика, снисходительно вскинул бровь и совсем повернулся к персоне, явно вызывающей у него больше доверия — Карл Карлович, Вы тоже так полагаете? Тяжело вздохнув о неизбежности конфликта, учитель литературы в тысячный раз пожалел о своём профессиональном статусе: — Ну, если по совести… — он закинул ногу на ногу и совсем оставил чай, пристально взглянув в глаза ученика, устроившегося на бесхозном стуле -…то он, конечно, прав. Понятие «неуча», как вы оба изящно выразились, тяжеловесно в качестве обвинения отличнику. И конечно, оно широко, и не относится выборочно к какому-либо виду знаний, будь то хоть отдельная наука, хоть вид искусства. Как талантливый человек талантлив во всём, так и мудрый черпает знание из многих источников. — Но это ведь абсолютно разные категории! — Саша придвинулся ближе, вскинув ладонь к вихрам кудряшек — Это же культурный код прошлого века! Это знать надо, как молитву, любому образованному индивиду! А он мне о чём? О старике, который горох у себя на огороде выращивал триста лет назад? Абсурд и сюр! — он откинулся, взлохматив и без того всклоченную кипу волос — Понимаете? — Минуточку, возмущённый Вы наш! — Алексей Дмитриевич отложил надкусанный бутерброд, стряхнув крошки с пальцев прямо над чашкой соседа, на что тот тактично промолчал — Во-первых, это не какой-то старик, а основоположник генетики! — поборник естествознания многозначительно указал на потускневший портрет Менделя — Во-вторых, так пренебрежительно можно высказаться о любом явлении или персоналии! Я тоже, знаете ли, могу заявить, что… — он небрежно взмахнул рукой — какой-нибудь там Жуковский в свои далёкие века совершенно ничего не дал поэзии. И Вы, разумеется, — словесный поток, рвавшийся из раскрытого рта Барашкина, остановила вскинутая ладонь — будете оспаривать это недальновидное утверждение, и будете правы! Кто я такой, в конце концов, чтобы так уверенно судить об этом — учитель по-детски наивно развёл руками — я ведь не специалист. — Что не мешает тебе расширять кругозор, уважительно прислушиваясь к специалистам других областей — Карл Карлович примирительно придвинул третью чашку для Саши и подлил немного Лосеву — Я вообще удивлён, что ты помнишь о существовании Жуковского! — Я прислушивался к уважаемым специалистам — отпивая погорячевшего чая, химик подмигнул коллеге, на что тот мягко улыбнулся, чувствуя, как краснеют кончики ушей. Александр, между тем, угрюмо болтал ложкой в тоненькой фарфоровой чашечке. — Как у вас песня складно поётся. Прямо логика римская льётся… — ложка закружилась быстрее — Но нельзя же сказать, что все специальности одинаково значительны?.. Что ж вы, хотите объявить, что любые творения разума равны меж собой, так что-ли? — он не выдержал, вскочил, снова заходил по комнате. — А как же иначе? — Лосев совсем отчаялся доесть мягкую горбушку с сыром — Мы это, вроде как, общими силами мировой интеллигенции ещё пару веков назад выяснили! — Да что вы говорите, Алексей Дмитриевич! — Барашкин грозно подбочился — И далеко нас увела эта позиция? Искусство - не чета науке! — он многозначительно зашептал, подняв палец вверх — Искусство!.. — громогласно отскочило от дребезжащих шкафов - это путь к трансцендентному, единственный луч, связующий человечество с высшим смыслом! — Откуда же в Вас столько снобизма, друг мой категоричный? — химик в недоумении наблюдал за безумством учащегося — Взгляните на чертежи Леонардо! На кропотливые зарисовки ботаников! Да хоть на самое простое, слаженно решённое уравнение! — свело густые брови, горько защипало в уголках глаз — Это, если хотите, живая поэзия — он обернулся в поисках поддержки, и Карл Карлович многозначительно кивнул. — Поэзия! Боже… — Саша, схватившись за голову, бессильно рухнул на стул — Ну убили — помутневший взгляд пронзил оппонента — Поэтика, это ещё может быть. Но поэзия! Поэт - служитель метафизики, исследователь потаенных чувств! Он копается в самой душе человеческой, а биолог - в земле да компосте! Спасение души и спасение урожая, где же тут равенство? — бросив гневную тираду, он триумфально и требовательно скрестил руки на груди. Повисло молчание. Замолкли склянки в шкафах. Стало слышно тиканье настенных часов. Юный литератор поёжился, чувствуя на себе гневный взгляд учителя. Рассудок забирал вожжи у эмоций, и становилось всё яснее - зарвался. Долгую минуту спустя, Лосев поднялся, совсем застрашив Барашкина мрачным видом. Он медленно допил чай и негромко, раздельно проговорил: — Я понимаю горячность юности, но это уже, извините, хамство. Вам грозит остаться совсем без друзей, и что страшнее - ради ложных убеждений — он повернулся к Вранову, собирая в салфетку оставшиеся бутерброды — Спасибо за чай, коллега. Удачи Вам в оставшийся день. Химик пробормотал что-то про схимничество в лабораториях, в покое и без всяких детей, и быстро вышел, хлопнув без того скрипучей дверью, отчего в последний раз прозвенели шкафы. Учитель литературы грустно вздохнул, помешивая разварившиеся листики жасмина. Саша неловко ёрзал, пытался смыть завозившуюся на языке горечь, отпивая по чуть-чуть несладкий чай. — Что ж, мой юный друг — прищурился Вранов — Истина дороже? — Не знаю, Карл Карлович… — защемило под рёбрами, и чашка совсем опустилась, звякнув о блюдце. — Ну-ну, не раскисай уж совсем. Обида искупается извинением, это дело не хитрое — педагог направился к раковине — А вот с убеждениями надо бы поработать. Что-то я Вас, батенька, совсем запустил — он начал споласкивать сервиз под холодной водой и складывать фарфор в забитый реактивами шкаф — Поэтика - не только о поэзии, а поэзия - не всегда в поэтике, юноша. Почитайте-ка «Охотников за растениями» Рида, для романтического интересу, да «Разговор о Данте» Мандельштама. Вы поразитесь, как много естествознания в его изящных метафорах — учитель хитро улыбнулся — Справитесь? — Со вторым-то да, о первом не уверен… Спасибо. За чай — Саша ссутулился и тихо вышел из лабораторной, прошмыгнул вон из кабинета, стараясь не встречаться глазами с угрюмо вытирающим доску Лосевым. *** Завтрак. Пахнет подгоревшей овсянкой. На воде! Какая отрава… Александр зажимает нос, усаживаясь напротив Жени. Тот медленно поднимает глаза, отрываясь от тарелки с бутербродом и недописанной домашки. — Чего это ты вдруг с несделанной? Устал ботанить и прокрастинировал? — Это не моё — помрачнев от вида одноклассника, он молча дописал решение логарифма и отдал потрёпанную тетрадь Зайцеву. — Пасиба! — парень шумно шмыгнул носом, утеревшись рукавом, и зло зыркнул на Сашу — Тебя ждать, Жень? — Нет, иди. Я скоро — он мягко хлопнул друга по плечу. Тот показал кулак Барашкину и, ловко вскочив со скамьи, побежал во двор, погонять мяч оставшиеся минуты до звонка — Чего надо, Саш? — Я тут это… Извини, в общем — щёки припекло краской — Я нечаянно. Вовсе ты не неуч… Лицо Ежова тут же смягчилось, он улыбнулся: — Да ладно, проехали. Пойдёшь сегодня с нами на тренировку? Вчера ж тебя не было, мы тоже не остались. Барашкин смущённо ухмыльнулся: — Это приятно. Только я и сегодня не смогу, а вы всё-таки идите. — А чего у тебя? Опять дома гоняют? — Женя озабоченно нахмурился. — Да не, всё в порядке — Саша взмахнул рукой — Мне просто надо доклад на завтра добить. — Какой доклад? — Ежов удивлённо вскинул брови — Нам ж не задавали ничего! Какие вообще уроки-то? Литра, русский, история, химия… — Вот к химии. Про Менделя.