1

      — Поймите, отец, такое дело приключилось с храмом нашим Божьим, что мы уже и знать не знаем, что делать нам--простым Богослужителям. — Пастырь неспеша проходил по коридору церкви. Полы его мантии плелись за ним, а огромный крест на груди едва слышимо позвякивал с каждым шагом. Пастырь человеком был упитанным, с вечно бегающими по сторонам глазами, а говорил он так быстро--проглатывая некоторые буквы-- что Какёин едва успевал следить за нитью его повествования. Иногда Нориаки казалось, что Пастырь не разговаривал--молился. — На днях вот свечка, которую заблудшая наша душа только-только поставила, мгновенно падала, затухая, и как только брали мы ее в руки--БАХ! — Мужчина остановился, закричав так резко и громко, что Нориаки невольно вздрогнул. — И воспылала вновь! Пуще прежнего, клянусь Богом, пуще прежнего!  — Быть может, свечку задел непотушенный бычок? — Какёин деликатно пытался выдвинуть теорию, которая хоть как-то была более приближена к реальности. — В вашей церкви курят?  — Не несите ереси. — Пастырь прищурился, кидая укоризненный взгляд на священника. — Сигареты--дьявольское отродье. — И продолжил идти. Какёин на пару секунд застыл на месте. А потом так же внезапно, как и остановился, сорвался с него. Вернувшись к преследованию, Нориаки невольно вздохнул. Пастырь создавал, откровенно говоря, образ сумасшедшего. Какёин сразу приметил уже лысеющие седые волосы, что навело его на мысли, мол, не нагрянул ли на Пастыря старческий маразм. С такими людьми Нориаки работать абсолютно не любил, хотя и за свою практику священника повидал уйму подобных индивидуумов. А сколько он освещал квартир от мнимых домовых? Даже если и уверовать людей в том, что домовой добрый-то, и призван защищать дом ваш, то все равно освятите, и хоть убейтесь, Отец, но не нравится нам силушка потусторонняя, что вечно отнимает вторую пару носков наших. Да, Нориаки был служителем церкви, но был ли он глубоковерующим? Нет. Мнимым? Не дай Боже. Какёин был скептиком. Абсолютным. Но все равно работал священником. Как так вышло? Как ни прискорбно это осознавать: банальная потребность к пропитанию. На что-то жить ему надо было, и жизнь, так уж сложилась, привела его к дороге работы именно Богослужителем. Одним из факторов стало то, что в детстве он ходил в католическую школу, и какое-то представление о религии имел. Это было его последнее «освящение». Он уже давно хотел уйти в отставку--в конце-концов, на религиозных профессиях должны работать религиозные люди, а не Какёин, который черта с два во все это верит. Он все думал уйти в творческое русло--какое-то время попишет картины, и, если дело пойдет в гору--будет жить на это. Не получится--станет маляром, зато каким! Лучшим в своем деле, это уж точно.       Раньше рисовать ему запрещали. «Идолопоклонничество затмевает пустой разум и душу», так ему говорили. Хотя никаким идолам он не поклонялся--даже Иисусу--что уж говорить о изображении кого-то из знакомых. Нориаки всегда любил изображать людей. За это его наказывали, и наказывали весьма жестоко. «Даже Высшим силам это не нравится» --иногда говорил он себе, лежа ночью в постели, и тут же эту мысль отмевал. Простой мальчик рисующий простые картинки им не сдался ни в каком ключе, даже если и взять за основу религию. И свечки ваши чертовы Высшим силы не нужны, не станут они их тушить. Высшим силам нужно что-то гораздо масштабнее, чтобы решать это «масштабное» Всемирными потопами и прочими глобальными разрушениями. Но перед отставкой Какёин устроит ужин на одну персону. Роскошный ужин, такой, на которого будет не стыдно пригласить и Папу Римского. Например, сварит креветок--дорогих таких креветок. Давно он их не ел.        До молитвенного зала идти в тишине им не приходилось. Весь путь Какёин слушал присказки Пастыря о том, что где это видано, чтобы церковь--храм Божий! --приходилось освещать? Да как так выходит, что ему, как пастырю, то и дело приходится разбираться с гнусными вандалами, что разрисовывают своим невежеством белоснежные стены? О, горе, сколько порочных людей ходит по земле бренной нашей, о сколько заблудших душ обходят мимо своего искупления, даже не попытавшись зайти в церковь… Какёину оставалось лишь поддакивающие кивать. Пастырь, идя впереди, периодически оглядывался через плечо, наблюдая, будто змея, готовившаяся к нападению за очередной полевой мышью, за реакцией Нориаки. Он подумал о том, что мужичок просто пытается получить одобрения своим насущным проблемам. Один лишь Пастырь на весь огромный величественный храм, стены которого будто поглотили этого старика религиозным фанатизмом полностью, выглядил действительно несчастным, и Какёину всего на секунду даже стало его жалко. По-человечески жалко. Насколько же человек, одержимый Богом, ухаживающий за его храмом, который отдал явно далеко не один битый час этому зданию, отчаиться, чтобы и вправду позвать освещать здание, за которое он ответственнен не только по конктракту, но и морально?  — Скажите мне, Пастырь…  — Да, Отец? Какёин вступил на мягкий красный коврик, ведущий к белому алтарю, обрамленному по бокам зубчатыми черными заборчиками. Он находился на небольшой платформе--она была сантиметров пятьдесят, может, меньше. Алтарь этот, волей-неволей, но вызвал у него ассоциации с любым регистрационным столиком отеля, находящегося всего в несколько километров от вашего собственного дома. Молитвенный зал.       Позади алтаря находилась резная работа по темному дубу, которая представляла из себя большой прямоугольник, сводящийся в острый угол ближе к верху. Конструкция эта была лишь для одной цели--поддержания на плаву огромной картины--нет, скорее даже иконы--в золотой кайме распятого Иисуса Христа, у которого, на взгляд Какёина, было слишком невыразительное лицо для человека--существа? --которого приколотили гвоздями к огромному кресту. Нориаки медленно ступал к алтарю. Как подметил Какёин, Пастырь впервые оказался позади него.  — Почему вы одни? Где другие, — с губ Какёина чуть не сорвалось «другой персонал» — служители церкви? Он прошел вглубь зала, проходя мимо бесчисленного количество деревянных конструкций, за которыми, как уже представил Какёин, огромное количество раз молились люди, томно внимая любое слово, сказанное человеком, стоящим на алтаре. Его голос мягко отражается от стен зала, создавая эхо, которое доходило даже до самых дальних рядов…       НАС РАДИ ЧЕЛОВЕК И НАШЕГО РАДИ СПАСЕНИЯ СШЕДШАГО С НЕБЕС И ВОПЛОТИВШАГОСЯ …Какёин мог поклясться, как на секунду ему стал слышен этот голос. Голос, который резко зазвучал, казалось, только в его голове. Громкий, с нотками агрессии, голос, читающий отрывок молитвы. Голос, который оборвался так быстро, что Нориаки не придал ему значения, решив, что его сознания просто играет с ним в злую шутку. Кто знает, может, у него уже развивается клаустрофобия? Быть может, он вспомнил что-то из своей практики…  — Я закрыл церковь на время освящения, Отец. Нориаки остановился прямо перед алтарем, все глядя на картину. Да, совсем невыразительное выражение лица. Закрытые глаза, полное безразличие… Он бы смог куда лучше передать его состояние.  — Так в чем конкретно состоит моя работа, Пастырь? — Какёин отвернулся от картины, выискивая того самого мужичка лет пятьдесяти на вид. Нориаки осмотрел весь молитвенный зал вновь--его нет. Секунду назад был, а теперь--нет. Он вздохнул. Быть может, Пастырь ушел за свечками или другой атрибутикой. В конце-то концов, ему же нужно с чем-то работать, верно?        Какёин сделал всего шаг по направлению к выходу. В нос резко ударил запах сигаретного дыма. Сам он человеком был некурящим, однако едкую вонь Парламента узнал бы за милю. Какёин не сразу придал этому значения, но вскоре одна мысль все-таки промелькнула в голове. Разве сам Пастырь не утверждал, что сигареты--это Дьявольское отродье, зло воплоти, или что-то в этом роде? Никто здесь не мог курить и в помине. Вот тогда Нориаки действительно напрягся. Тут же выдвинулась сотня теорий, начиная от того, что Пастырь отошел покурить, постыдно до этого отрицая собственную зависимость, заканчивая тем, что церковь взъелась на него за нелестные отзывы о картине Иисуса. Что за глупости? Он прошел еще два шага. Но разве он слышал то, как Пастырь уходил? Ни тебе шагов, ни побрякивания того самого здоровенного креста… Какёин развернулся к картине. Увиденное поставило его в тупик. Нориаки стоял с широко распахнутыми глазами, непроизвольно затаив дыхание, а в нос все также бил сигаретный дым, происхождение которого было так же непонятно, как и… Что это вообще такое? С картины на него смотрел Иисус, с точно такими же распахнутыми глазами, будто он испугался самого Нориаки, а лицо исказила гримаса ужаса и боли, обнажая острые скулы еще больше. Теперь люди стоящие рядом с ним вспарывали ему живот чем-то острым. Какёин все не мог понять чем. Пока что люди вспороли ему только часть, начинающуюся около грудной клетки, однако этого стало достаточно, чтобы исказить лицо Христа…так. Подсознание отчаянно трубило ему о том, дабы он смывался с этой треклятой церкви так, чтоб только пятки сверкали. Но он лишь глядел на картину. Глядел, не отрывая взгляда, и чем больше он всматривался в нее, тем больше ему стало казаться, будто он ухмыляется. «Именно это лицо бы ты изобразил, сын сучий?» Из Какёина вырвался глупый смешок, неподвластный его разуму, который Нориаки даже не заметил. Глупости. Глупости, да и только. Усилием воли он закрыл глаза, отворачиваясь. Сейчас он откроет глаза и картина вернется в первоначальное состояние. Она должна вернуться в первоначальное состояние--это же попросту смешно! Иисус смотрит на тебя с усмешкой! Да больно ты ему сдался! И все-таки Нориаки попятился назад. С закрытыми глазами. Как малое дитя, которое… Он ощутил, как на щеку что-то брызнуло, будто его поливали из пульверизатора, а капли хаотично распластались по лицу. Какёин замер. Страх потихоньку сменялся яростью. Его разыгрывают. Его, должно было быть, просто разыгрывают. Именно так: Пастырь, на старости лет, словя альцгеймер, может быть, шизофрению, аневризму, которая вот-вот сыграет с ним в ящик--что, мать его, угодно! --теперь издевается над ним. Отец открыл глаза, яростно размазывая по лицу то, что на него брызнуло, и тут же его ярость сошла на нет. Это была кровь. Кровь с… Он перевел взгляд на картину, где Иисусу распороли живот уже наполовину, открывая взор на нарисованные кишки. Глаза Святого неестественно закатились, проступили красные вены на глазах… С картины. К запаху сигаретного дыма прибавился и горький, почти металлический запах крови. Какёин, ни о чем больше не думая, побежал. Молитвенный зал показался ему бесконечным, хотя он просто не осознал того, что за все это время он отошел от картины всего на пять шагов. В тот же момент он споткнулся, как ему показалось, обо что-то увесистое, падая на этот гребанный красный коврик плашмя, ударяясь лбом и переносицей о пол. Не теряя времени, он поднялся на локтях, совершенно не чувствуя боли от падения. Всего на секунду обернулся назад. Теперь люди смотрели на него. «Они хотят приступить и за меня. Господи. Ну надо же, а ты сегодня на расхват!» Только потом он поймет, что упал практически на ровном месте, цепляясь не за что-то, а за кого-то, но не сейчас. Сейчас--бежать.        Подбежав к дверям, Какёина ждал самый жестокий пинок судьбы--двери оказались заперты. Он мог поклясться, что они были открыты до этого. Нориаки тряс из стороны в сторону, вспотевшими руками, ручку, молясь всем Богам на свете, чтобы у него не соскользнула рука, но дверь не поддавалась, при этом еще и вслух ругаясь на Пастыря--он был полностью уверен в том, что двери закрыл он. Ему на зло. Сигаретный дым ударил в нос еще сильнее. Какёину захотелось разрыдаться. Он попытался выбить дверь, ударяясь о нее плечом. Будь он в нормальном состоянии, это бы дало лишь плоды в виде боли в плече, но и ее Нориаки не почувствовал. ОТ ДУХА СВЯТА И МАРИИ ДЕВЫ, И ВОЧЕЛОВЕЧШАСЯ РАСПЯТОГО ЖЕ ЗА НА ПРИ ПОНТИЙСТЕМ ПИЛАТЕ, И СТРАДАВША, И --…Погребена. — Зал наполнился людьми, отчетливо произносящими Погребена. Какёин не мог понять ни их пол, ни возраст, ни даже расовую принадлежность--все, что они вторили, превращалось в единый звук, смешавшийся с голосом самой главной персоны этого вечера. Его. Того, кто читает молитву.  — Его распяли, но победа осталась за Ним! — Крикнул Голос в толпу. — Аминь!  — Аминь! — Сотня, может быть, тысяча голосов повторили «Аминь!» И единственное, что оставалось Нориаки--это стоять спиной к залу, не имея ни малейшего представления о том, что он увидит, если повернется. Он увидит на алтаре Господа Бога с раскинутыми руками, приготовившего для него Страшный Суд за все грехи его? Он увидит Дьявола, злобно хохочущего над ним? Чертика из табакерки, что решил между сожжением грешников и отчетом Сатане о всех грехах содеянных поиздеваться перед простым смертным, что возомнил себя проповедником, говорящего устами Божьими? Пастыря?  — Аминь! — Нориаки развернулся к Алтарю.        За деревянными конструкциями стояла сотня людей, уставившихся на него. Так же, как и их голоса, он, сколько не всматривался в их лица, не мог разглядеть ни единой черты. Они были словно размытые пятна на фотографиях, а, может быть, Какёин просто схлопотал инфаркт. Эффект схожий. Боже мой, пусть это будет инфаркт. На пьедистале возвышался человек, одетый в черный баллахон, с шестиконечной звездой из--Боже мой, это что, фольга? --кого-то бумажного материала с приклееными на нее глазами, смотрящими прямо, но в то же время и вникуда. Причисляй их всех к людям--и не сойдешь с ума. Народ развернулся, возвращаясь к чтению молитвы, однако главарь их замолчал, уставившись на Какёина. Если так можно было назвать взгляд, вырезанный из картона. Какёин уставился на него. Он совершенно, слышите? Совершенно потерял грань между тем, что реально, а что--нет. Все воспринималось не более, чем фильм--ужастик, граничащий с комедией, от того главным антагонистом являлся мужчина с фольгой на башке. И смех, и грех! Помутневшим разумом Нориаки решился на отчаянный шаг--вернуть себя к реальности с помощью самого здания, этой треклятой церкви, которую он с радостью бы взвинтил в воздух. Ватными ногами он сделал шаг по направлению к Алтарю. Он--тот самый Голос--даже не шелохнулся. Тем, кто молился, было все так же плевать. Какёин прерывисто вздохнул. Пульсирующая боль в переносице и кулаке медленно давала о себе знать.  — Ведь все мы--всего лишь прислужники тех, кто работает снизу. Всегда были — Голос сдедал паузу. — и будем. — Теперь Голос звучал мягко, терпиливо.        (Знакомо.) Убаюкивающе. Будто бы он объяснял ребенку, почему трава--зеленая. Какую-то сакральную истину, которую Какёину, по каким-либо причинам, не понять. С ужасом для себя Нориаки отметил, что ему хочется довериться этому голосу, простить ему все ужасы, что Голос для него предоставил и просто слушать его.  — Вы… — Какёин почувствовал, как не может выдавить и слова, а то, что должно было быть «Вы», звучало, скорее, как бубнеж себе под нос, близкое к мычанию. Но надо заставить себя разговаривать, чего бы то ни стоило. Нориаки повысил голос. — Вы идете на контакт?  — А не похоже? — Голос склонил голову набок, и от его непринужденного тона у Какёина прошлись муражки по телу. Бесовщина.  — Отвечать вопросом на вопрос--жульничество чистой воды. — Какёин нервно хихикнул, тут же прижимая руку ко рту. Какого черта он творит?! Перед ним--существо непонятного происхождения, которое даже эмоций толком не проявляет, а он уже болтает с ним, как с соседом по квартире, который неправильно разложил колоду покера?! Недоумевание резко, будто против его воли, сменилось умиротворением. Одно он понял наверняка. Перед ним--то, что имело куда больше власти над Какёином, так что чтобы он ни сказал сейчас--от него уже ничего не зависит. И принял он это вполне спокойно. Или зависит?  — Я--обычный рядовой. Могу позволить себе и не такую бесовщину. — Голос резко сдвинулся с места, будто ему было тяжело передвигаться, но, в ту же секунду, заворачивая за Алтарь, он выпрямился. Какёин не сдвинулся с места, однако попытался развернуть игру в свою сторону. Господи, он озвучил то, о чем я думал только недавно.  — Что это за существа? — Он кивнул в сторону молящихся людей, поглядывая на Голос. У того действительно были проблемы с передвижением--Голос ужасно хромал на одну ногу, что заставляло его сгорбатиться, а передвигаться--рывками.  — Заблудшие души. — Голос медленно спустился с пьедестала. — Совсем старика Пастыря не слушал, я так посмотрю? Он же о них тебе так яростно желал поведать… — Нориаки внезапно залился краской. И с чего бы? — Они всегда здесь были, если тебе интересно. — Голос кряхтел, и Какёин не мог не признать того, что ему стало его… Боже, нет. Он не сможет признать, что ему стало жалко это Дьявольское нечто. Но Голос говорил с ним настолько по-дружески, будто знал Какёина не первый год, что Нориаки не мог не пропитаться к нему ответной симпатией. И где твой скептицизм сейчас? Какёин наблюдал, как он делает еще два шага по направлению к нему. Еще четыре--и он дойдет до него. Но ни страха, ни недоумения он не чувствовал--будто бы все так и должно было быть.        Как только Голос подошел к нему, все так же сгорбатившись, Нориаки собрался с духом, решаясь на действие, которое, казалось, действительно все еще от него зависило. Он оттолкнул Голос от себя, ухватываясь за (маску?) то, что скрывало его лицо, при этом сам Какёин на ногах не удержался, падая на спину. Бледное, мертвое лицо Голоса было покрыто гематомами и многочисленными язвами, губы потрескались, а некогда кудрявые черные волосы прилипли к лицу, становясь вязкими, практически маслянистыми, в то время как на самого Нориаки смотрели два усталых, стеклянных глаза. Впервые за время разговора с этим существом к нему вернулся страх, правда, в таком виде он предстал ему всего на секунду--Нориаки упал на что-то, что, как он надеялся, будет полом, инстинктивно жмурясь. Но полом это не являлось. Распахнув глаза и повернувшись в сторону того, на чем он лежал, Какёина снова накатило волной страха. Это было скрюченное человекоподобное нечто, стоящее на четвереньках, а вместо лица у него была белоснежная маска с черными впадинами на месте глазниц и такой же впадиной вместо рта. Нориаки почувствовал, что упирается в выпирающие ребра этого существа, поняв, что споткнулся тогда он о него же. К горлу подступила тошнота.  — Не зазнавайся. — Голос протянул свои руки к священнику, поднимая его на ноги, вызваляя из лап непрошенного гостя. Какёин резко повернул голову в его сторону. Гематомы с язвами исчезли, лицо приняло здоровый, даже чуть загорелый оттенок, а голубые глаза вновь заполнились жизнью. Он выглядел обычным парнем, но картина смотрящего на него трупа все не выходила у Какёина из головы. А самое страшное--это то, что он понял, кто это. И почему его голос показался таким знакомым.        Местный хулиган их католической школы. Джотаро. Он был обыкновенным ребенком--ни жестоким, ни каким-либо «другим»--просто не смог вписаться в коллектив. Как и Нориаки. На этой почве, как казалось самому Какёину, они и сплотились. Как изгои, что держаться друг за друга якорем ради выживания. Они вместе обедали, давали друг другу списывать тесты, сложные, и не очень--Джотаро был куда лучше в учебе, хотя Нориаки и пытался не отставать--черт возьми, они даже на вечеринках, не сговариваясь, очень глупо танцевали, ибо делать этого они не умели--настолько не умели, что даже девчонку стыдно было на танец пригласить. Когда танцуешь с другом--резко становится плевать и на то, что ты чего-то не умеешь, и на девчонок. А главное--у них был одинаковый взгляд на религию. И на рисование в том числе. Однако потом, в девятом классе, развелись родители Джотаро. Сам факт развода Куджо, кажется, не расстроил, однако вокруг его семьи пошли разного сорта слухи--в частности, о его матери. Развестись с мужчиной подвиг был резонансным--многие считают своим долгом жениться «раз и навсегда». Такой политики придерживались и родители Нориаки. Он посоветовал Джотаро не обращать внимание--тот, вроде бы, согласился. На этом и сошлись. В то же время Какёину поручили творческий проект, главная задача которого было рисование. Он согласился не раздумывая. Это было его шансом поделиться своим творчеством с одноклассниками, к тому же неким актом протеста перед родителями--рано или поздно, но он бы свое право рисовать отстаивал, так почему бы не начать сейчас? Чуть ли не светясь от счастья, он пошел узнавать тему. Настроение, которое только что было лучше некуда, тут же испортилось. Тема была «Семья.» И Какёин знал, какой именно рисунок от него ждут. Счастливая, полноценная, традиционная семья, молящаяся Богу. Но этот проект был слишком важен для того, чтобы от него отказываться, правда?       Нориаки стоял около стенда, наблюдая за своей работой. Мимо нее проходили люди, спрашивали, он ли автор, хвалили его. Хвалили его работу. А Какёин все стоял и думал, как же это несправедливо. Впервые, когда он получил то самое долгожданное внимание со стороны, отклик--при этом позитивный--Нориаки на все это плевал с три короба. Он все ждал Джотаро. Он хотел пообщаться с ним, высмеять то, что он же сам и изобразил--мол, посмотри, какие стандарты нам пытаются навязать, ну и бесовщина! Они бы посмеялись над этим, забыли как страшный сон, и, если повезет, пошли бы к нему домой, чтобы сделать вместе уроки. Как они и делали всегда. Но Джотаро он так и не дождался. Потом не видел его неделю, две, и был как на иголках, начал даже грызть ногти. Куджо был единственным человеком, с которым он общался, и потерять его--причем в настолько неподходящее время--было просто отвратительно. И главное--никто не знает, что с ним, и даже не стремятся узнать. --…А закончилось все тем, что до греха я все-таки опустился. — Джотаро сцепил руки в замок. — И куда меня это привело? Хотя, я все еще не знаю, существуют ли Всевышние, — Он указал пальцем на потолок, — силы, и изменись бы что-то, если бы поступил чутка по-разумнее, послушавшись твоего совета. — Куджо обошел Какёина, становясь за его спиной. Внезапно священник понял, что это стало фатальной ошибкой. Для него же. — И куда это нас привело? — Джотаро наклонился к нему, говоря слово за словом прямо в ухо, переходя на полушепот. И говорил он все так же ласково.До тошноты ласково. — Я--чертик из табакерки, а ты--священник.  — Чего ты добиваешься, Джотаро? — Какёин сам перешел на шепот, однако поворачиваться не рискнул. Еще не время.  — Взъелся на рисунок. — Нориаки замер. Рисунок? Он видел тот чертов рисунок?        Он повернулся, инстинктивно отходя на шаг назад. Какёина встретили двери--гребаные двери, все еще так дружелюбно закрытые. И ни намека на Джотаро. Огляделся по сторонам, сделал круг, рассматривая каждый уголок здания--церковь была пуста. Как и до этого. Ватными ногами он подошел к тем самым деревянным конструкциям, за которыми еще недавно «молились» люди. Облокотился на одну из них, закрывая лицо руками. Ни о чем не думал, просто стоял, будто ему сейчас десять, а он с головой накрывается одеялом от загадочного монстра, что прячется в тени. И мальчик этот понятия не имеет, реален ли монстр, или это плод его воображения. А может вообще пора мальчику к мозгоправу. Прямиком к белым мягким стенам, в палату для особо буйных.       Он понятия не имел, сколько так простоял, вслушиваясь в каждый шорох, ожидая услышать того пробегающего мимо скрюченного человека, или же продолжения той самой молитвы, что Джотаро так и не дочитал. А может и краткий шаркающий звук шагов--вдруг картина с Иисусом решила закончить начатое! Но в один момент он решил--пора. Пора уже выбираться отсюда. А он всего-то хотел устроить ужин в честь окончания своей карьеры. Убрав руки от лица, он заметил одну маленькую деталь. Кровь. Кровь все еще не исчезла.