Часть 1

“Совместный проект в Министерстве… Я понятия не имею, какой может быть совместный проект у Гермионы и этого… Малфоя. Она говорит, что ничего не происходит и мне не о чем беспокоиться, но я чувствую, что происходит, и я беспокоюсь. Это давит на меня. Она стала хуже готовить. Она и раньше не была отменным поваром, но она хотя бы старалась, а сейчас ей как будто все равно. Она делает все нехотя, как величайшее одолжение. Она говорит, что устает на работе, а я видел, как она идет в Министерство. Долго вертится перед зеркалом, примеряя нарядные платья, красится и завивает волосы. Уж и не припомню, когда она так наряжалась для меня. Да и было ли вообще такое? Я же не предмет ее воздыхания, не мужчина из ее мечты, я обычный Рон Уизли, второстепенный друг, перед которым не нужно стараться, ведь для меня она всегда будет выглядеть шикарно. Ведь она всегда будет лучше, чем я. Она не говорит, но я знаю – она согласилась выйти за меня замуж, потому что я удобный, потому что рядом со мной она выглядит еще умнее. А я? Что я могу сделать со своим “эмоциональным диапазоном, как у ложки”? Так она тогда сказала? Смешно. Очень смешно, Гермиона. Уж, наверное, у Малфоя диапазон будет побольше, как у губной гармошки, например. Что ж, Гермиона, сыграй на этой гармошке, а я посмотрю”. Ревность жгучая, бессильная, яростная сковывала сердце Рона, пронзала острыми клещами его внутренности, выворачивала наизнанку, стоило ему только подумать о том, как Гермиона и Драко находятся в одном кабинете, смотрят друга на друга…. Рона охватывала такая ярость, что он сжимал кулаки и бил в стены, стискивая зубы, и никак не мог успокоиться. Эти картинки “совместного проекта” так отчетливо представлялись ему, что этого невозможно было вытерпеть. Воображение прокручивало перед глазами снова и снова все более оскорбительные и невыносимые сцены, где Драко нежно обнимает Гермиону, а она не уходит от его прикосновений, позволяет ему водить рукой по спине, гладить по открытому плечу и целовать, стискивая в цепких объятьях. Дрожь охватывала Рона, когда он представлял, как Гермиона млеет от наслаждения, улыбается, закрывая глаза и кончиком языка скользит по губам, приглашая в поцелуй более взрослый и глубокий. Она хитро щурит глаза, дразня то ли Драко, то ли самого Рона, кто знает, на что она способна. От этих картин у Рона внутри все вскипает и подгорает, как убежавшая каша, которую Гермиона пыталась приготовить на завтрак. Рон ждал ее дома после работы. Гермиона опаздывала. Время на часах перевалило за девять вечера. Сам же он вернулся домой в шесть. Он работал в куда более предсказуемом отделе магловедения, куда его пристроил отец, и этот факт бесил Рона и выводил из себя, напоминая, что сам по себе он ничего не может и ничего не стоит. Всего лишь очередной Уизли, ну тот самый, дружок-недотепа легендарного Гарри Поттера и гениальной Гермионы Грейнджер. Смешной и нелепый Рон Уизли. Как же это все бесило его! Когда ключ Гермионы наконец заскрипел в замочной скважине, терпение Рона было уже на исходе. Он сидел на скамейке для обуви, сложив руки на груди. Гермиона вошла тихо, как воровка, но Рон уличил ее: – Где ты была? – громыхнул он, резко включая свет. Она зажмурилась, и блуждающая, как будто нетрезвая улыбка сползла с ее слишком счастливого лица. — Меня задержали на работе, ты же знаешь – у нас сейчас очень важный проект, – в голосе Гермионы вместо извинения звучало глухое раздражение. – Я говорила тебе тысячу раз, тебе не стоит беспокоиться. Иди ложись спать, я скоро приду. У нее стерлась помада и волосы выбились из идеальной прически. – Я знаю, что за проект! Видимо, по решению демографических проблем в магическом обществе! – зло бросил Рон и увидел, как лицо Гермионы опасно каменеет. – И как Малфой? Хорош? – Хватит нести чушь! Ты пьян! – разозлилась Гермиона. Но Рон не был пьян и жалел об этом. Если бы он был пьян, он бы не чувствовал так остро обиду, что ядовитой змеей вгрызалась в его сердце. Если бы он был пьян, он бы сейчас смотрел спокойно матч по квиддичу, не думая ни о чем. И уж тем более – не думая о Малфое. Об этом мерзком слизняке Малфое, что по всей видимости нашел лазейку в трусы Гермионы. Тварь. – Почему он, а не я? – выкрикнул Рон, запутавшись в потоке своих мыслей. Он тяжело поднялся со скамейки, схватил Гермиону за плечи и полез целоваться. Гермиона оттолкнула его, и по ее лицу разлилось брезгливое отвращение. – Чем я хуже Малфоя? – едко спросил Рон. – Хотя бы тем, что он не бесит меня тупой ревностью, когда я очень устала, – выплюнула Гермиона. – Ах, уже не бесит, – елейно протянул Рон. – А раньше ты была вне себя от одного только упоминания его имени…. Это была правда. Гермиона задумалась. Еще совсем недавно она и представить не могла, что будет спокойно общаться с Драко и даже работать с ним в одном проекте. Раньше он бесил ее всем подряд: как он встряхивал светловолосой головой, как брал кружку тыквенного сока и пил, как закатывал глаза, но самое главное – ее до трясучки бесило все, что он говорил и как он это делал. Его высокомерная интонация просто выводила из себя. Все вызывало в Гермионе протест и какое-то детское желание ударить Драко по лицу. Она с ядовитым наслаждением вспоминала, как дала кулаком в нос, когда они еще учились в Хогвартсе. Но теперь она взрослая и уважаемая колдунья, и ей не подобало, но… Узнав о совместном проекте с Малфоем, Гермиона прошла все стадии принятия: отрицание. Она усмехнулась, думая, что начальник отдела так издевательски шутит над ней, но, взглянув в его глаза, поняла, что он говорит предельно серьезно. И тогда Гермиона испытала яростный гнев, пыталась поторговаться, убедить руководство передать этот проект кому-нибудь другому. Потом ее окутало жуткой тоской и грустью, она чувствовала апатию и беспомощность, и ей нечего было противопоставить безнадежности окружающего мира. Но постепенно все менялось. И Гермиона сама не замечала – как стала относиться к Драко ровнее. И в душе Гермионы наступил покой принятия ситуации. В конце концов, она как прилежная ученица привыкла извлекать полезный урок из любого выпавшего на ее долю опыта. И вот теперь она просто решила, что этот проект – очередное испытание, экзамен на прочность. Она представила, как они с Драко стоят на уроке зельеварения за одним котлом, а профессор Снейп ходит за их спинами, отпуская едкие замечания, принюхиваясь длинным носом к вареву в котле. Гермиона рассмеялась. Этот проект был для нее настоящим вызовом, и она, как и всегда, была готова с честью с ним справиться. Сможет ли она продуктивно работать в паре с тем, кого она терпеть не может. И чувство это взаимно. Что ж. Гермиона смогла и даже нашла в этом какое-то особое удовлетворение. – Знаешь, Малфой, я в одной из книг прочитала, что то, что слишком сильно бесит тебя в другом человеке, есть в тебе самом избытке, – заметила как-то Гермиона, задумчиво покусывая волшебную палочку. – В тебе меня всегда бесило твое нарочитое высокомерие, и вот я сейчас подумала, что, наверное, во мне тоже есть что-то такое. – Возможно, – пожал плечами Драко. – Не думаю, что книги дадут тебе ответы на все вопросы. –Да… – Гермиона покачала головой. – Раньше я думала, что, чем больше буду читать, тем мир вокруг станет для меня более понятным и менее страшным, но все получилось наоборот. Мир сложнее и многообразнее, чем написано в книгах. Но все же – знания дают мне какую-то опору. – Эта опора однажды может рассеяться, как дым, – вздохнул Драко. – Твои книги не спасут тебя. Он знал, о чем говорит. Он переживал это несколько раз. Только он нащупывал под ногами какую-то почву, как все переворачивалось вверх дном и казалось такой бессмыслицей, что злые слезы осколками царапали глаза. Драко цеплялся за свое высокородное происхождение, считая, что ему дарованы все блага этого мира лишь по факту чистоты его крови, но это оказалось не так. И жестко ударившись лицом о реальность, Драко постепенно пересмотрел свои взгляды и сбавил спесь. Нет, конечно, он не стал в одночасье магглолюбом или кем-нибудь в этом роде, но ему пришлось серьезно пересмотреть свои установки, вбитые ему родителями, и теперь он нес их на себе как каменный крест. – Особенно маггловские книги, – добавил он с мстительной язвительностью, которую, может, и не хотел проявлять, но она смешалась с его чистой кровью и срывалась с языка колкими замечаниями помимо его воли. Гермиона недовольно скривилась. – Малфой остается Малфоем, – бросила она. – Я думала, ты изменился. Драко действительно изменился после войны. Стал каким-то сломанным и потерянным, но постепенно вновь отрастил свою броню эмоциональной непроницаемости. Он гортанно рассмеялся, и в этот момент в кабинет ворвался Рон с выставленной волшебной палочкой. – Я знаю, что у вас за совместный проект, – в гневе завопил он и, направив палочку на Драко, стал выкрикивать боевые заклинания, которые Драко, пусть и захваченный врасплох, все же сумел отбить. Рон полыхал от ярости. – В чем дело, Грейнджер? – процедил Драко, смахивая с лица прилипшую светлую прядку. – Твоя рыжая зверушка совсем взбесилась! Купи ему поводок. – Рон, успокойся, – приказным тоном выкрикнула Гермиона. – Какого Мерлина ты творишь? – Это ты какого Мерлина творишь! – рассвирепел Рон. – Сколько можно держать меня за идиота! Я ведь вижу, к чему все идет! – Да ничего ты не видишь, болван Уизли! – крикнул Драко. – Иди пожалуйся мамочке, ты ведь так и не оторвался от ее юбки! – Ах ты! – сорвался Рон и выкрикнул хриплым от гнева голосом. – Круцио! Красные искры полетели в сторону Драко, но Гермиона прикрыла его собой, и завизжала от боли, пронзившей все ее тело, все мышцы и кости. Она рухнула на пол, обессиленная, слезы собиралась в уголках ее карих глаз. – Что ты творишь, Рон! – всхлипнула она. – Гермиона, прости! – Рон бросился к ней, пытался помочь, но она оттолкнула его руки. Сняла с пальца помолвочное кольцо и бросила в Рона. Тот был оглушен и полностью раздавлен. Драко схватил Рона за шиворот и выволок его из кабинета, шипя под нос: "совсем с ума сошел, псих". Гермиона, вздрагивая, плакала, обхватив себя руками. Когда в Министерстве засекли использование непростительного заклятья, Гермиона сделала все, что могла, чтобы Рона посчитали сумасшедшим и отправили в больницу святого Мунго. Это была милость с ее стороны, ведь иначе Рона отправили бы в Азкабан. Рон в отличие от Гермионы Азкабана совсем не боялся и даже хотел оказаться там. После всего, что произошло за время это чертового "совместного проекта", радости у Рона совсем не осталось, так что дементорам было бы попросту нечего с него взять. Все развалилось, все рассыпалось, как мираж. После войны Рон никак не мог прийти в себе. Чуть не каждую ночь просыпался в холодном поту, хватал за руку Гермиону, чтобы убедиться, что она здесь, рядом с ним, что все страшное позади, и можно жить дальше, но его душили воспоминания о тех ужасающих днях, когда каждое сообщение по радио могло разбить его сердце, но он слушал, слушал, слушал, как безумный, как одержимый. Волдеморт был давно мертв, но тень его продолжала мучить Рона, он видел его повсюду – в ночных силуэтах деревьев, в неясных отражениях кривых зеркал. Отовсюду слышал его громыхающий голос, как шипение змеи, прорывался он в уши. Это было невыносимо. Это было больно и страшно. И Рон часто находил себя в выпивке, но только это не помогало. Он старался. Старался стать лучше для Гермионы. Ходил ради нее на сеансы психотерапии, но они ничего не приносили, только обнажали его травмы. И Рон плакал и не видел никакого выхода, все было совершенно безнадежно. А тут еще этот совместный проект, будь он неладен. У Рона кончились силы, он был уничтожен, убит, словно это не он выпустил Круцио, а в него. А лучше бы – Аваду Кедавру. Он подумывал о том, что, возможно, так было бы лучше для всех, лучше бы Рон умер тогда, а не Фред. Всем было бы лучше. И досада, смешанная со скорбью, охватывала его каждый раз, когда он видел, как мать смаргивает слезы, вспоминая убитого сына. Стала бы она так плакать о Роне? Вряд ли. Он же всего лишь очередной неудачник Рон, а не блестящий всеобщий любимец Фред. И Джордж заметно потускнел, будто вместе с близнецом умерла часть его веселой души. Такого бы не было, если бы Рон умер, а не Фред. Такого бы не было. Никому не нужный Рон Уизли. И теперь он будет гнить в психиатрическом отделении до конца дней своих. По крайней мере, ему хотелось надеяться, что он умрет в госпитале и ему не придется возвращаться в ту жизнь, в которой для него нет места. В которой в сердце Гермионы для него больше нет места. Молли Уизли плакала и умоляла Гермиону простить непутевого сына, клялась, что после лечения он обязательно будет другим, но Гермиона твердо решила, что с Роном ей больше не по пути. Как и с Драко. И после инцидента написала заявление на бессрочный отпуск и с чистой душой, без кольца и обязательств вышла из Министерства.