.

      Потолок — кремовое полотно, исполосованное амеантовыми венами, что держат, держат, держат крышу над головой, не давая силе тяжести объединить нас несдержимым ураганом. Спина ноет от бездвижия, пролежни гнойными пятнами целуют бока, пока хрусталик смотрит-смотрит-смотрит, забывая моргать, пропуская пылинки вечности, выжигая в памяти образы, рисуя бесконечное Пизанского…       Один, два, три…       Некуда спешить, если тебя не ждут те, кто верил, те, кто любил, те, кто в конце концов разочаровался, когда ты поднёс к их губам чашу со стрихнином, отдающим сладостной горечью онемения.       Пять, восемь, тринадцать…       Некуда идти, если нет дороги, выжженного слезами сада с камнями из черепов, знакомого деревца в ста ярдах или юркой пташки на весь чертов лесной массив.       Двадцать один, тридцать четыре, пятьдесят пять…       Ничего впереди, если потерял маячок надежды, выцветшей обветшалой прикроватной тумбой, которую легче выкинуть, чем собрать отколотые части, где царствует раздор, воедино.       Восемьдесят девять, сто сорок четыре, двести тридцать три…       А ты, каттен?..       Ты буквально сбила с ног своей выходкой. Обескуражила, чуть не размазав по шероховатости трассы, оставив чёрные следы шлиц прямо поперёк сердца. Выбежала вся напуганная:       — Вы в порядке? Мне так жаль, простите, я…       Завертелась яркая вспышка, пламенным веретеном пронзая плоть, отдирая кожу от кости. Нет, не боль, что-то свыше. Необъятное и необъяснимо манящее притаилось в зелёных английских холмах твоего взора. Первые искры облюбовали милое личико со вздернутым носиком россыпью веснушек. Трое крупных на левой щечке, Цефей под мочкой уха, уходит на шею, Кассиопея меж рёбер. Прямо возле так громко бьющегося, так трепетно замирающего, устремляющегося то к пяткам, то к горлу.       Знала ли ты, нимфа в человеческом обличии, что у смерти твоей голубые глаза, холодные фьорды, врезающиеся в неприступные скалы берега на много-много километров? Что ты не пройдёшь среди подпирающих облака осколков горных пород, застряв в их ледяных водах? Что пленишь, охотно приняв неволю заточения как высшую из наград?       Предполагала ли, что найдёшь в них вечный покой, доступный лишь навсегда, мин лилия?.. Конечно нет, ты хотела иного. Бизнес, банкеты, пиры, визиты и саммиты — позёрство да статус, деньги да пыль, летящая точно в глаза.       Так о чем это я? Что же потом?.. Встреча за встречей, взгляд за взглядом, слёзы утраты, боль потери, ответственность, душащая ситцевым платком, обвивая сначала шею, потом сковывая руки, а после капая на обнаженное тело расплавленным свинцом, выжигающим органы враз.       Поцелуи как ненужный ритуал ничего не значащей нежности, пятнают рубашку яркие краски, на глазах багровея свежей кровью убитого дикостью людей зверя. Проходишься языком по языку, изучаешь, будто опыта больше, чем пуговиц на жакете, хотя видно, что блефуешь, что не дашься, что играешь. И выигрываешь.       Оборот за оборотом, команда за командой. Послушание, похвала, хорошая девочка. Вместо пряника кнут, вместо ласки крики, вместо чувств страсть. Напор, жгут, сдерживающий оковы дурманящего вожделения, натянувшееся напряжение, нестройный ритм, сбивчивые молитвы совсем не Всевышнему, тихое шипение, скорые поцелуи, отправляющие сигналы в космос. Стон сквозь стиснутые зубы, финальный шлепок плоти о плоть, мягкое скольжение жидкости по бёдрам, окрашивающий простыни литопоном, наскоро впитывающимся в полупрозрачные салфетки.       Гранатовым зерном разбиваешься об эмаль, орошая глотку тягучей сладостью, невыносимой лёгкостью, отпечатком губ. Оболочка прекрасна, если бы внутри не было семечка. Думаешь, что способен его разгрызть одним движением, но нет, мелкие щепки впираются в десны, и уже неясно, кто кого побеждает. Мнимость в каждом резком движении, цокание и закатывание глаз, фырчанье и клацание острых зубок. Моя девочка прекрасна в своей дикости.       Мало, чертовски мало вещей, которые ты делаешь отменно. Влюбляешь, оставляешь раны открытыми, будто им надо насытиться кислородом перед тем, как ты густо приправишь их каменной солью со дна Мертвого моря мечт, и, пожалуй, лезешь в неприятности.       Вот кто, лилла, просил тебя совать свой очаровательный носик в дела Аннет? Вмешиваться в следствие? Нашла гнилую луковицу, пора была остановиться, то нет. Рабочий стол, документы, почта, контракты, мафия, разборки, противостояние самой себе, отсутствие берегов и…       Какова же цена?..       Ты была ядерным взрывом, заставившим покинуть родную обитель навеки. Теперь только катакомбы, лабиринты, массивные двери, запирающиеся на триста семьдесят семь замков, не пропускающее ни гамму, ни бету, ни альфу. Никого. Пустота. Тьма.       А сверху бушуют невзгоды, опускаясь на землю хлопьями радиоактивного пепла, оставляя следы на земле, к которой уже не притронуться без костюма. Не бабочка с фраком, «добро пожаловать на самому черту не сдавшийся вечер», что-то солиднее, что-то, что одеваешь минут десять, защищая каждый миллиметр кожи, воюя за воздух, за правду, за бесстрашие, которого нет.       Проходишь меж столбами и видишь полосу, силуэт прошлого, мираж умершего. Не было, точно не было, но теперь уже есть.       Особняк ласкает пламя отнюдь не твоих огненных волос, тлеющих в верхней комнате, не твоими алыми губами выжжены витражи на центральной лестнице. Ты объята огнём, своей родной стихией, что пришла забрать то, что принадлежит ей по праву, вот только…       Только лёд способен приглушить огонь, только холод может победить дикий жар адского пламени, только…       — Он все молчит?       — Ничего нового, мадам, мы делаем все, что в наших силах для изменений, но как видите…       — Если что-то изменится…       — Да-да, ваш номер в его карточке. Спасибо, до свидания.       Глупая-глупая-глупая каттен, не сумевшая выбраться из пологого котлована, что заживо закопал. Ты ведь была той самой, боевой и непримиримой, понимающей и дающей понять всем.       Прости, что не помог. Прости, что не случилось. Просто прости, что живу, пока тебя нет. Я исправлюсь.       — Вы замечали за ним что-то странное в последнее время?       — Нет, все также сидел и писал свои дневники.       — Точно?       — Да черт возьми, Гудман, у меня в клинике повесился человек! Ты хоть представляешь, что мне за это светит?       Он закуривает, накручивая ус на палец, выдавая:       — Я знаю одно место недалеко отсюда, недавно там был пожар. Заложишь под обломки особняки и дело с концом.       Прекрасно осознавать, что мы проведём вечность в тени друг друга, засыпанные одним грунтом, притоптанные одними сапогами, закатанными в один бесконечный факс звуков и шумов, что считаются помехами радиопленки.       Спи, Агата Харрис, спи, а я позабочусь обо всем остальном, мой маленький смелый котёнок.